- А ну-ка, мой мальчик, подай мне пару мячей! - загремел голос Резерфорда. Он закатал штанины до колен и, не мешкая, погнал мяч к ближайшей ямке.
Джи-Джи сосредоточенно осмотрел размытую дождем поляну и осторожно двинул клюшкой мяч.
Задача игрока в гольф состоит в том, чтобы при помощи деревянной битки загнать мяч возможно меньшим числом ударов в ямки, расположенные от старта на расстоянии 500 метров. И если это расстояние пройдено, скажем, за 80 ударов, в то время как противник сделал 81, то первый игрок выиграл.
Резерфорд сделал второй мощный удар по мячу и, распевая "Вперед, солдаты Христа!", погнал мяч дальше. Мяч влетел в канаву.
- Вперед, мой мальчик! - крикнул он Джорджу, и маленький Томсон прыгнул в канаву за мячом.
А Джи-Джи планомерно подбирался к центральной ямке. Победа его так радовала, что он даже забыл об отъезде Резерфорда. По правилам гольфа противники могут продвигаться по местности, не видя друг друга, а счет попаданий ведет мальчик, подающий мячи. Джордж отлично бегал и успевал подсчитать число голов обоих противников.
Сейчас будущий исследователь волновой природы электрона Джордж Томсон остановился рядом с партнером отца - Резерфордом, который опровергнет томсоновскую атомную модель, похожую на кекс с изюмом, а Джордж дополнит корпускулярное представление о новой частице ее волновыми свойствами.
И вот две фигуры - большая и маленькая - стоят на осеннем поле и смотрят вслед уходящему Джи-Джи…
"Еще никто об этом не знает…"
Еще ни один человек в Англии не знает о том, что кембриджский профессор открыл новую страницу истории, что он обнаружил источник новой человеческой цивилизации - электронной техники. Не зная сам еще об этом, он, открывая электрон, положил основу тем приборам, которые будут управлять обороной страны, промышленностью, фантастическими процессами преобразования энергии в космосе.
Может быть, об открытии Томсона размышляет крупнейший английский фантаст Герберт Уэллс? Ведь он сейчас находится неподалеку, в Лондоне. А еще несколько лет тому назад он жил в Оксфорде, где кончал университет. Он бывал на заседаниях научных обществ, и однажды его видели во время обсуждения доклада под названием "Четвертое измерение". Когда докладчик закончил свои загадочные математические выкладки, со второго ряда встал молодой Уэллс и спросил:
- Так что же такое "четвертое измерение"?
- Не знаю, - ответил докладчик.
Вскоре после этого Герберт Уэллс надолго исчез в дальней шотландской Деревушке и, не отрываясь, писал. Он увидел в своем воображении то самое четвертое измерение, которое призрачно нависало над математическими формулами.
Сам Уэллс был фантастом, безудержно рвавшим все связи, включая и связи с наукой. Разрушив все, что навязывал ему спокойный здравый смысл, он создал роман "Машина времени". Четвертым измерением стало время. Его оказалось возможным изменять: двигать взад и вперед. Герои Уэллса, реальные англичане, попали во власть взбесившегося времени: сдвинутые исторические эпохи, судьбы людей, попавших под колеса "машины времени".
Не станет ли и "четвертое состояние вещества", открытое Томсоном, предметом фантастического озарения Уэллса? Впрочем, "четвертое состояние вещества" вполне реально: это - конкретная частица, несущая электрический заряд. Для вдохновения фантаста реальность представляет некоторое препятствие. К тому же Уэллс сейчас занят другой идеей, которая имеет отношение к человеку, весьма близкому Джозефу Томсону. И его второй роман, насыщенный немыслимой и вполне антинаучной идеей, станет после "Машины времени" вторым "романом века".
В ресторанчике "Бюве"
В старинном ресторанчике с искаженным французским названием, означающим не то "пойло", не то "пьяница", была суматоха. Два официанта: Юл и старый француз Бонар расставляли столы в П-образном! порядке, но симметрия нарушалась: один из столов был короток, а заменить его было нечем, потому что единственный подходящий столик у окна был заказан неизвестным джентльменом.
- Ты знаешь этого клиента, Бонар?
- Видел. Отменный костюм. Держится небрежно*) Как все эти новые молодые люди…
- Мне кажется, я встречал его в Лондоне на по-] литическом митинге. И как будто был какой-то скандал. Не то его самого вели в полицию за оскорбление ее величества королевы, не то он сам кого-то разоблачал.
- Вы, англичане, любите делать из мухи слона. Подумаешь, "оскорбил королеву"! По-вашему, можно гор ланить о чем угодно, лишь бы не нарушался устав дискуссий: "не оскорблять королеву и не богохульство вать". А это просто означает: не говорить о политике i о религии.
- Ладно, Бонар. Твоя Франция уже изобрела гильо тину, и вы расправились со своей королевой. А нам он не мешает.
Юл раскладывал тяжелые серебряные приборы накрахмаленные салфетки.
- Не помнишь, сколько мест заказали эти ученые?
- Двадцать.
- Любопытно, будут ли они пить первый тост за королеву? - спросил француз.
- Безусловно. Кстати, не забудь поставить херес.
- Да, уж это винцо не позабудешь. Сколько ле живу в Англии, не могу привыкнуть к его вкусу. Кстати чем закончился судебный процесс с мальчишкой зеленщика, который украл у нас бутылку хереса?
Его оправдали. За него заступился сам пастор.
- Тот, сын которого разъезжает с кошками на велосипеде?
- Да, пастор Шерль. Его сын работает в Кавендишевской лаборатории.
- Право, чудаки эти ученые.
- А вот и он сам.
В низкую дверь ресторанчика, пригнув голову, вошел румяный Шерль.
- Добрый день, мистер Шерль. Как видите, все в порядке, кроме длины столов. Один из них немного короче.
Шерль, облаченный в тесноватый смокинг, был серьезен, как перед демонстрацией физического опыта.
- А тот стол у окна?
- Занят.
- Кем?
- Неизвестным. Из Лондона.
- Жаль. Симметрия нарушена. Кстати, мистер Юл, отец поручил мне вернуть стоимость пропавшей бутылки хереса, хотя судебный процесс выигран правильно - мальчишка не украл бутылку, а взял взаимообразно для больной матери.
Француз засмеялся и принялся обтирать салфеткой пыльную бутылку шамбертена тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года.
- Напрасно смеетесь, - вспылил Шерль. - На суде были свидетели, подтвердившие намерения мальчика!
Француз, улыбаясь, поднял вверх обе руки, держа шамбертен и белую салфетку.
- Сдаюсь, мистер Шерль, готов согласиться, что мальчишку зеленщика оправдали по всем правилам.
Но жить по таким мелочным правилам немного скучновато, не правда ли?
- Почему же вы живете в Англии?
- Из любопытства. Вот сегодня, например, я увижу знаменитых ученых, которых когда-нибудь похоронят в Вестминстерском аббатстве. Ты бывал там, Юл?
- Там бывают, чтобы помолчать, Бонар. В Вестминстерском аббатстве лежат все великие люди Англии. Вся ее история.
- Говорят, политических противников хоронят рядом.
- Да, если они оба прославили Великобританию. Но мне понравился уголок поэтов. И могила Ньютона. Там оставлено свободное место для такого же великого ученого.
- Слушай, Юл, кого же все-таки чествуют сегодня эти господа?
- Мистер Шерль сказал, что сделано великое научное открытие.
- Скука, наверно, будет смертная…
В назначенное время начали прибывать участники торжества. Они столпились у дверей, шумно обсуждая какую-то проблему. Смеясь и споря, расселись по своим местам. Потом внезапно наступила тишина. Все почувствовали торжественность минуты и в смущении посмотрели друг на друга… Так они сидели в минутной скованности, как на коллективной фотографии: в центре, скрестив руки на груди, похожий на тренера удачливой команды, Джи-Джи. в полукруглых очках, стоячем воротничке и чуть обвисшими усами. Но все та же худоба и тот же задор.
Справа от него, повернувшись вполоборота, - черноглазый Поль Ланжевен, воплощение завсегдатая парижских бульваров, красивый француз с цветком в петлице. У него ослепительная улыбка, озорной и дерзкий взгляд. В науке он оказался на передовых позициях физики газового разряда. Его потом будут считать одним из основателей ее законов. Но он прежде всего отличный товарищ, и роль монумента его никогда не прельщала.
Резерфорд возвышается над столом, торжественный и огромный, в накрахмаленной манишке и широчайшими плечами дружески касается своих соседей: печального Чарльза Вильсона с неприметным лицом и самоуверенного, спокойного ирландца Таунсенда.
Чарльзу жизнь дается с большим трудом: у него плохое здоровье, к тому же он беден, пожалуй, самый нуждающийся из всех, начинавших работать в Кавенди-ше. Он содержит на свою маленькую стипендию больную мать, с которой ютится в крохотной сырой каморке. Чарльз Вильсон предан науке так беззаветно, что ему, говорят, достаточно только поддерживать свою физическую энергию, чтобы в течение многих недель и месяцев не отходить от экспериментальной установки, в которой заключена его жизнь.
Таунсенд пришел к Томсону в один и тот же день с Резерфордом, только переступил порог лаборатории ровно часом позже. Они сразу стали верными друзьями. Когда Эрнсту приходилось работать ночами над своим детектором волн Герца, Таунсенд вместе с Мак-Клелландом работал вместе с ним.
Но вот тишина нарушена хлопаньем пробок. Официанты раскупоривают бутылки, с озабоченными лицами вносят закуски, обносят блюдами. Снова минутная пауза - ожидание первого спича, вступительной речи председателя.
Джи-Джи встает и торжественно провозглашает открытие первого ежегодного банкета Кавендишевского физического общества. Члены общества - все работающие в лаборатории. Разумеется, только мужчины. Сегодняшний банкет посвящен открытию мельчайшей корпускулы материи.