Первые дни в Индии мужики, да и сам Андреи от страшенных слонов шарахались; как бы не раздавили невзначай. Дивились, что коровы у них по улицам в пыли валяются и не пасут их и не доят, как у нас в деревнях, а за священных почитают и с дорог не гонят. Недоверчиво на голых и многоруких богов каменных косились, а еду их старались не есть, только свою. Видели однажды, как в кипящий котел вместе с овощами повар змеюку шмякнул. Может, индийцу змеюка сахар, нам же она смерть.
Чудеса чудесами, но торговали бойко и за неделю все свои товары на драгоценные камни, блестящие, яркие ткани и пахучие пряности обменяли. В самый последний день перед отплытием пошел Андрей по городу прогуляться и забрел в древний, разрушенный храм. Вошел в заросшие багряными цветами ворота и пожалел об этом.
В храме этом целая орда голозадых обезьян поселилась, и как увидели они Андрея, завизжали, запрыгали, зубы оскалили, за порты Андрея тащат, а одна даже на грудь вспрыгнула и всю рубаху от злости изорвала!
Ну, чего разорались, идолы?! В аду вы, что ли? расшвыривает их ногами и руками Андрей. А ну, брысь!
И бегом от греха к воротам, а там, незнамо откуда он взялся, сидит в пыли черный, аж синевой отдает, индус в грязной чалме. Перед ним корзина, а из корзины здоровенная змеюка, с руку толщиной, торчит. Индус с закрытыми глазами на пузатенькой дудке чего-то заунывное гудит, а змеюка капюшон раздула от злости или, может, оттого, что музыку шибко любит, и у самого индусова носа покачивается.
Андрей бочком-бочком мимо индуса прошмыгнуть хотел, а тот вдруг гудеть бросил, глаза открыл и говорит не по-своему, а по-нашему:
Ты, чужеземец, нарушил покой мертвого города и разозлил сторожей его. Ты, чужеземец, должен за это заплатить, иначе не выйдешь.
Надо так надо. Андрей достал горсть золотых монет.
Индус цоп их и в корзину!
Совсем мало дал, гундосит, видишь, змея шипит: еще хочет. Вот это давай! И показывает грязным пальцем на иконку с Богородицей.
Андрей широкой ладонью образок накрыл.
Я ваши обычаи почитаю, а ты моих не тронь. Этого я тебе вовек не отдам!
Отдашь! Отдашь!! завопил вдруг индус и сейчас же стал расти, расти, и змея его тоже, и выросли оба выше ворот! Нависли над Андреем, все небо закрыли и шипят злобно.
Свят, свят, свят! отпрянул назад Андрей и перекрестился.
Хоть и свои у них боги, а нашего креста колдун этот испугался, опять стал худым и маленьким, как прежде, а вот глаза такой адской злобой налились у его змеи добрее.
Попомнишь меня, Андреюшка, трясется, как в ознобе, будешь знать, как на великого чародея Мардария крест налагать!
Уймись ты, колдун! рассердился Андрей. И змеюку свою мне в лицо не тычь, не то башку ей оторву.
Великой принцессе Аммоне голову рвать?! завизжал чародей и вдруг на одном месте завертелся юлой вместе со своей «принцессой», превратился в высокий пылевой столб и с воем улетел прочь.
Андрей же иконку поцеловал и скорым шагом из мертвого города к кораблям заспешил.
Вечером по сиреневой воде отплыли, слава Богу, и так шибко понесло их теплым ветром, что чайки едва за ними поспевали.
На девятый день все пять кораблей посреди моря встали, как в песке увязли, и ни туда ни сюда. Ветер дует, а они стоят, как на якоре! Мимо них другие корабли плывут, а они будто в лед вмерзли. Старые поморы насупились, меж собой шепчутся, видать, морской дьявол дани просит.
К вечеру, как только солнце померкло, вскипела вдруг пузырями вода возле кораблей и выплыло блестящее, черное чудище, похожее на скользкую медузу, но размером с кита. От великой волны корабли чуть не перевернулись, а нескольких моряков за борт снесло и ни один не выплыл.
Андрей в борт вцепился, кричит чудищу:
Эй ты, зверь морской! За что корабли мои держишь?!
Дани жду-у-у!! тяжким голосом, как из преисподни, отвечает.
Что ж тебе надо, жемчуга или золота?!
Тебя-а-а!!
Да за что же мне смерть такая?! ужаснулся Андрей.
За обиду великому Мардари-ю-у!
Не бывать этому! схватил в сердцах бочонок с солониной и швырнул в чудище.
А чудищу эта бочка как слону слива! Однако оно осердилось и один корабль перевернуло. Корабль вместе с людьми камнем на дно, а зверюга морская в воде колыхается и жутким голосом, от которого кровь стынет, воет.
Не спрыгнешь в воду всех утоплю-у-у!
Оглянулся Андрей на своих, глаза их, полные ужаса, увидел и говорит бодро:
А что, братцы, приуныли? Не боись! Кому сгореть, тот не утонет! Если не выплыву, Любаше моей земной поклон и прощение, и дите мое в сиротстве не оставьте. Жене скажите, что не отступился от нее, потому что Бог навек мне ее дал. Ну, а вы простите, если кого обидел.
Перекрестился широко, «Благослови, Господи!» крикнул и спрыгнул вниз с борта, прямо на скользкую спину чудища, и вместе с ним на дно провалился, так, что только страшный водоворот на этом месте завертелся.
Корабли враз посрывались с этого гиблого места.
Тьма, холод и страшная тяжесть навалились на Андрея, и отлетела от него на время душа, а когда наконец очнулся, увидел, что не на дне морском и не в пасти чудища лежит, а на горячем белом песке и смотрят на него не пучеглазые рыбьи глаза, а чудесные девичьи.