..
Очнулся я от тряски. Долго не мог сообразить, что происходит, где я и что со мной. Но затем мозг подкинул воспоминаний, а неведомо кто, поправляя что-то подо мной, приподнял меня, и я узрел часть крупа лошади. Которая тащила наше транспортное средство в неведомую даль. На передней лавке, спиной ко мне, сидел водитель. Лавка? Или облучок? Какая, впрочем, нахрен, разница? Меня больше занимало, что там вокруг. Судя по тряске и цокоту подкованных копыт лошади, мы ехали по брусчатке. Я сделал попытку приподняться, но кто-то, сидевший позади меня, не дал мне этого сделать, придержав рукой.
- Оле керсивалинен пойка, - мягко, но настойчиво, произнес неизвестный, прокуренным и грубым голосом.
Ну и ладно, не очень и хотелось. Или, очень? То, что хотелось, это точно. А что он сказал? Пойка? Знакомое какое-то слово.
Тем временем наш тарантас въехал на мост, что легко было определить по появившейся сверху стальной ажурной конструкции. О! Это точно цивилизация. А когда вдалеке раздался гудок и явно паровозное пыхтение, я окончательно успокоился, решив, что мне не грозит средневековье. Осталось только выяснить, куда же я попал?
Ответ на этот вопрос я получил уже минут через десять, когда меня, закутанного в какой-то плед, вынули из нутра повозки и понесли к массивному каменному двухэтажному дому. На входе были вывески, но прочитать или даже рассмотреть я их не смог. Как и флаг, который ветром замотало на наклонном древке так, что было видно только грязно-белую ткань.
- Куда прёте? Не видите, вымыто! - внезапно заорали на нас женским голосом, на чистейшем русском языке. - Ой, это у вас ребёночек? Давайте его сюды. Кладите сюды. Головка пробита? Охти матушки мои. Откуда вы?
- Яали, - ответил женщине более молодой голос. Наверное, это тот мужик, что на облучке сидел.
- И выдержал? Не помер? Значит и еще подождёт. Дохтур на операции. Освободится, посмотрит мальчика. Раз пятнадцать вёрст пережил, то и сейчас дождётся. Мне записать надо ребетёнка. Кто он, как звать, откуда, кто отец. Только на русском, я плохо по вашему ещё говорю.
После минутных эмоциональных переговоров на местном, тарабарском языке между моими возчиками, я наконец узнал как меня сейчас зовут, возраст и место жительства, и многое тут же стало на свои места.
- Матти Маттипойка Хухта, - произнёс молодой мужской голос, а женский, тут же всё перевел на русский:
- Ага, значиться Матвей Матвеевич Хухта. Или, Хухты?
- Хухта!
- Записала. Год рождения какой и дата.
- Одна тысяча восемьсот девяносто второй год, июнь месяц, десятое число.
- Два годика значится. Отец кто?
- Вот он, - явно не понял отвечающий вопроса и, видимо, указал на второго мужчину.
- Я не об этом. Звать как?
- А! Матти Каукопойка Хухта.
- Матвей, пусть будет Николаевич, Хухта. Живёте где?
- Гимна Яали.
- Ясно. Село Яали, Уалеоборгского уезда, Уалеоборгской губернии, Великого княжества Финляндского. Всё. Ждите. Дохтур к вам выйдет.
Попал, так попал. В девятнадцатый век, пусть и в последнее его десятилетие, да еще и в Финляндию. Вот, оказывается, на каком со мной пытались общаться. Теперь придётся молчать и учить. Ну, с молчанием все очень просто, возраст еще не шибко тот, когда взахлёб разговаривают. Да и вообще, пусть на травму головы думают, если я буду чудачить. Главное, выжить и повзрослеть, а там примем решение, что делать и кто виноват.
Доктором оказался лысоватый мужик, выглядевший лет на шестьдесят. Хотя, они тут рано стареют, так что ему может быть и пятьдесят, и даже сорок. Осмотрев мою рану, он набулькал чего-то в мензурку и дал мне выпить, из-за чего через минуту глаза мои закрылись, и я уснул.
..
Тюуне лежала на лавке и жалобно постанывала, скорее напоказ, чем действительно от боли. Ведь на соседних лавках сидели почти все её братья и сестра Анья. Самый старший
руку и куда-то поволокла.
- Мита куули пойка? - спросила у меня оставшаяся женщина, а до меня только сейчас дошло, что услышанное ещё вчера слово «пойка», переводиться на русский как «сын». Вот только откуда я это знаю? Я, что? В Финляндию ездил?
Моя новая мама тем временем напоила меня водой, обула в вязанные тапочки и за руку сводила к отхожему месту. И все это время продолжала говорить, говорить и говорить. Я в ответ только глупо улыбался, не понимая ни единого слова. При моих улыбках женщина тоже начинала улыбаться, ерошить мне волосы выбивающиеся из под бинтов и радостно вздыхать. Похоже, мне досталась неплохая мама, и это радовало. Так как вспомнить своих родителей из прошлой жизни я так и не смог. Помнил только кладбище и три гранитных памятника, маме, отцу и брату. Как в тумане, никаких надписей и фотографий.
С семьёй было получше. Помнил жену Веру и двух сыновей-близнецов, Толика и Тошку. А еще в нашей большой четырехкомнатной квартире на последнем этаже семнадцатиэтажной свечки, построенной в самом конце СССР, жила чёрная кошка по имени Мышь. А также три персональных компьютера, один ноутбук и неучтённое количество мобильной электроники. Сыновей помнил. Супругу тоже. Даже кошку по имени Мышь, которая каждую ночь спала у меня в ногах. Но вот, себя, нет. Ни внешности, ни имени, отчества и фамилии, ничего. Правда, я не знал имени и финской мамы моего нынешнего тела. Да и красотой она, на мой взгляд, не блистала, но и откровенной уродиной тоже не была.