А сейчас вот вспомнил.
Иваныч! ещё раз услышал я.
Голос прозвучал очень тихо, словно издалека.
На душе стало легко и спокойно. В глазах потемнело.
***
Эй, егерь! Ты чего?
Встревоженный мужской голос заставил меня очнуться.
Сильно расшибся? Погоди!
Я услышал, как что-то громко хлопнуло с металлическим лязгом. Меня повело в сторону. Стенка, на которую я опирался, резко ушла из-под плеча. Я завалился набок, но чьи-то руки поймали меня и потащили.
Ты живой? Держаться же надо!
Голос словно оправдывался.
Мои ноги тяжело стукнули по чему-то плоскому, железному. А потом я почувствовал, что лежу на спине, и сквозь закрытые веки пробивается яркое солнце.
В голове звенело, сильно болел лоб. В затылке тоже пульсировала боль.
Я повернул голову и открыл глаза.
На обочине просёлочной дороги стоял бортовой «ЗИЛ-130» с распахнутой пассажирской дверью. Возле кабины суетился небритый мужичок лет сорока в измазанной мазутом спецовке.
Водитель?
Он старательно поливал грязную тряпку водой из стеклянной бутылки, приговаривая:
Щас, щас!
Увидев, что я пытаюсь подняться, мужичок испуганно замахал руками.
Куда ты? Лежи! Щас, кровь оботру! Голову-то не проломил?
Он подбежал ко мне, присел на корточки и стал осторожно водить тряпкой по моему лбу. Кожу немилосердно защипало.
Ручка же специальная есть, чтобы держаться! выговаривал водитель. Чуть стекло мне не вышиб головой!
Я потихоньку начал понимать, в чём дело. Значит, я каким-то образом ехал в кабине этого «ЗИЛа». А потом мы врезались, или?
Я снова приподнял голову. Следов аварии не было. На пустой просёлочной дороге стоял только «ЗИЛ». За ним по песку тянулись свежие полосы от резкого торможения.
Что случилось? спросил я водителя.
Кабан проклятый! Прямо на дорогу выбежал. Я тормознул, а ты головой в стекло хрясь! И сидишь бледный весь, глаза закрыты, со лба кровища! Я думал ты убился насмерть!
В голове у меня царил полный кавардак.
Я помнил, как помогал Диме снимать колесо с троллейбуса. Как закололо в сердце, и ослабли руки. Как промелькнула перед глазами вечерняя озёрная гладь с птичьими силуэтами, а потом наступила темнота.
Но ещё я помнил, как час тому назад вылез на остановке из красно-белого «Икаруса», который шёл из Ленинграда в Сясьстрой. В салоне было душно, даже короткие шторки на окнах не спасали от солнца. Рядом со мной сидела полная женщина в трикотажной кофте с коротким рукавом. Она всё время обмахивалась газетой.
За окном побежали частные дома с заборами из облупившегося штакетника. Потом показалась труба котельной и теснящиеся возле неё кирпичные двухэтажки.
Киселёво, объявил водитель в микрофон.
Я вышел из автобуса. С удовольствием вдохнул тёплый летний воздух, который показался мне удивительно свежим после духоты автобуса.
Вытащил из багажного отсека свои пожитки битком набитый рюкзак, большой чемодан из фибры, обтянутый дерматином и мою гордость новенькую вертикалку ИЖ-27 в брезентовом чехле.
Водитель закрыл багажный отсек. Автобус мягко тронулся по шоссе в сторону Старой Ладоги.
Я посмотрел ему вслед, привычно закинул за спину тяжёлый рюкзак. Чемодан взял в одну руку, ружьё, для равновесия в другую. И пошёл по шоссе назад, под гору туда, где от асфальта отходила просёлочная дорога на Черёмуховку.
Мне нужно было прошагать десять километров, чтобы добраться до деревни,
руку. Ладонь у него была широкая, не по размеру фигуры, и жёсткая из-за мозолей и заживающих порезов. Машинное масло въелось в кожу, делая её смуглой. Пальцы пожелтели от табака.
Я пожал руку Володи.
Значит, егерем к нам? продолжал расспрашивать водитель. На лето?
Видимо, мы с ним уже успели начать разговор, пока на дорогу не выскочил тот злосчастный кабан.
Угу, неопределённо промычал я и сделал вид, что очень озабочен ссадиной.
Чёрт бы побрал это деревенское любопытство!
Сбежал, значит, из города? не унимался водитель. Деревню любишь?
Я вдохнул поглубже и закашлялся от едкого табачного дыма. В затылке стрельнуло, на глазах выступили слёзы.
Не куришь, что ли? рассмеялся водитель.
Так, прохрипел я. За компанию.
В прошлой жизни я так и не бросил. Хоть и давление шалило, и сердце побаливало. Думал чего там бросать? Всю жизнь курил.
Вот и докурился, видно.
А Андрей, похоже, табаком не баловался.
А я вот как привык с детдома так и курю, словоохотливо пояснил Володя. Мать в войну умерла меня в детдом отправили. Там курить и научился.
Стоп! Какая война? Володе на вид лет сорок, не больше! Если сейчас девяностый значит, родился он в пятидесятом. Война уже пять лет, как закончилась.
Или сейчас не девяностый год?
Мы въехали в деревню. «ЗИЛ», не сбавляя скорости, нёсся по единственной улице между просторно стоявших домов.
От рубленого колодца, над которым высился журавль, шла молодая женщина в ситцевом платье. На загорелом плече она несла коромысло с двумя полными жестяными вёдрами.
Володя посигналил ей. Женщина коротко кивнула и пошла дальше.
Михална, бросил Володя. Жена нашего агронома. Здесь они живут, в Сарье. Хотя в Черёмуховке им квартиру предлагали! А вот облюбовали деревенский дом, и всё тут.