Отказ работать с ними, братья как-то слабо воспринимали и, спустя некоторое время, появлялись снова. Братья брали Дана на измор. В конце концов, их рыжие конопатые физиономии настолько примелькались ему, что он даже стал различать их. Самый младший из братьев был и самым огненно-рыже-конопато-веснушатым и вид имел «Антошки» из запомнившегося Дану еще с детства мультфильма: Рыжий, рыжий конопатый Двое более старших были чуть потемнее волосами, хотя и с курчавыми ярко-рыжими бородками и светлыми усами, а четвертый являлся точной копией Третьяка Старшего, за исключением носа. Он у четвертого был не столь длинным, как у Старшего. Дан так часто видел братьев, что уже весь Новгород стал казаться ему рыжим и он даже начал опасаться за свое душевное здоровье, ибо! Ибо однажды поймал себя на мысли, что страстно желает придушить кого-нибудь из Третьяков и сократить, таким образом, хоть немного, поголовье рыжих в Новгороде Труп, затем, естественно, нужно будет закопать под основание новой, только что заложенной Домашем печи
Вот, и сейчас не иначе, как очередной «ходок» от очередного «житнего человека» или, может, сам «житный человек», по-другому крепкий хозяин, зажиточный новгородец, пришел уговаривать Дана «со всей щедростью отдаться другому». А, может, и кто из братьев Третьяков опять приперся
Мастера ноугородские, возвысил голос Дан, обращаясь к окружающей его честной компании к Вавуле, лепящему тут же, в сарае, на гончарном кругу очередную кружку-канопку; Семену, зашедшему в сарай за необожжёнными кувшинами и разным прочим; черниговцу Лаврину и малолетнему Зиньке, разрисовывающим в сарае, вместе с Даном и под присмотром Дана, горшки и кувшины, а не попросить ли нам Домаша, чтобы завел он пса, да позлее? И не одного, а двух? А то, снижая накал в голосе, добавил Дан, достали уже эти «ходоки», калики, блин, перехожие
Дан заметил взгляд уставившегося на него Зиньки. Семен-то с Вавулой уже попривыкли к разным словечкам Дана, хотя поначалу тоже стопорились, особенно Семен со своим: Обьясни но устремленные на Дана синие глаза Зиньки требовали ответа.
Достали, в смысле «надоели», поспешил сказать подростку Дан, а заодно и Лаврину, никогда ничего не спрашивающему и вечно занятому своими мыслями. А «ходоки» потому что ходят раз за разом. И, забыв о крикуне за калиткой, продолжил анекдот: Так, вот, возвращается купец из поездки
Мастер Дан здесь? спросил уже иной, басовитый, с легкой хрипотцой голос. Ого, после минутной паузы, уронил пегобородый Семен и, разворачиваясь и чуть не цепляя локтем привставшего с лавки, потянувшегося за горшком в клети Зиньку, удивленно добавил, это же И не договорив, поспешил из сарая.
Так, здесь мастер? опять раздалось за забором.
Дан неторопливо встал со своего подобия табурета, на котором сидел и который сам и соорудил. Поставил на широкую полку, в клеть, которую тоже сам, но уже с помощью Вавулы и Семена соорудил, свой, наполовину расписанный кувшин, и вытер о тряпицу перемазанные в глине и краске-глазури руки.
Ты бы, это, не медлил, сказал нескладный Вавула. Ведь, новгородского тысяцкого ждать заставляешь.
Дан шагнул в дверь, оставленную открытой Семеном. Переступил порог и остановился. На широком, густо поросшем травой за исключением тех мест, где ее, траву, основательно вытоптали подворье гуляло неяркое новгородское солнышко. Вода в лужах, образовавшихся на дворе после недавнего дождя, почти впиталась в землю и лишь темный цвет травы выдавал недавнее местонахождение луж. В дальнем от сарая углу усадьбы, на верхушке старой яблони, чирикала какая-то птица и где-то у соседей неподалеку хрюкали свиньи
Блин, подумал Дан, все-таки жить хорошо!
На двор, через гостеприимно распахнутую Семеном калитку, уже протискивался крупный и очень высокий человек новгородский тысяцкий. Позади тысяцкого топталось еще пару крепких мужичков.
Здоров ли есть, мастер Дан, увидев Дана, еще издали, первым, что несказанно удивило Семена и Вавулу как так, ведь боярин и не просто боярин, а сам новгородский воевода, первым поздоровался с простолюдином приветствовал его тысяцкий.
Здоров, шагнув навстречу, сказал Дан. И ответно, без поклона, поздоровался: Здоров ли есть, боярин Сейчас Дана уже не напрягала подобная форма приветствия, но в первые дни Ни Домаш, ни Семен с Вавулой просто не понимали его короткого: «Привет!», «Здорово!» или «Здравствуй!» И Дану приходилось напрягаться каждое утро, чтобы выдать при встрече с ними: Здоровы ли есть Однако, при этом, он постоянно думал: Ну, нафига мне знать о его здоровье? Если оно мне до лампочки
И ему нафига мое здоровье? А теперь, вроде ничего, приспособился. Впрочем, и Вавула с Семеном и Домашем тоже привыкли к его выражениям, типа: «Мое почтение!», «Респект всем и уважуха!» или более короткому: Привет! Здорово!
Тысяцкий, конечно, пришел не за тем, чтобы разучивать приветствия из 21 века. Он явился потому что, как догадывался Дан, семена, посеянные Даном при разговоре с «высшим начальством» Новгорода, дали первые всходы. То есть, боярыня Борецкая, новгородский посадник и новгородский тысяцкий обдумали «пламенную» речь Дана и решились на некоторые «шаги». В какой именно области экономической, политической или военной, уже не важно. Главное, что «лед тронулся». А еще это значило, что Историю, все-таки, можно изменить. Она, история, если только Дан попал в собственное Средневековье, Средневековье собственного мира, не является незыблемой как того он боялся. Хотя, естественно, подозрение, что он, все же, попал в некий параллельный мир существовало.