Живей, живей, побуждает их всех Логин, лет тридцати отставной унтер-офицер, скромный, но с достоинством, одетый в белый пиджак: чего, дескать, время-то по-пустому вести.
Тимофей, на мой взгляд, историк. Он постоянно копается в воспоминаниях не только своих, но и отцовских, дедовских и прадедовских. Все из действительного сейчас же отдается в его голове чем-нибудь прошлым. Он умеет и любит рассказывать. Все прошлое, оттого, что оно прошлое, хорошо и заманчиво. Настоящее станет прошлым и будет тоже в свое время хорошо, а потому надо мириться с настоящим, как бы непонятно и нехорошо оно ни было. После будет и понятно и хорошо. Иногда это настоящее бывает очень невкусно, но он глотает его с такой же огорченной миной, с какой принимается невкусное лекарство: надо. Эта его гримаса очень характерна и служит часто для меня ключом к уразумению.
Филиппу лет тридцать. Он, что называется, незадачный у него лошади дохнут, хлеб не родит и всегда какая-нибудь новая беда. Глаза большие, засели и смотрят. Здоров как бык; рыжеватая в темный цвет бородка, добродушная широкая физиономия, большой открытый с белыми зубами рот. Ленив, добродушен, имеет маленькую, с лицом настоящей обезьяны жену, постоянно вспоминает о ней так же, как о своих шестерых ребятишках, с теплой удовлетворенной гордостью.
У моей бабы нет этого Мои дети не то что просто, как есть говорит Филипп взасос и оглядывает меня и своих товарищей.
Вот хоть барина спроси, обращается он к кому-нибудь из местных, я врать не стану.
Славные детки, говорю я.
Ну чего ж? вот барин говорит Неужели врать стану?
Он вспоминает про своего Федьку, двухлетнего пострела. Впрочем, ничего почти он не сообщает про Федьку, и очевидно только, что Федька, пострел и сопляк, прочно засел в умиленном родительском сердце.
Логин, собственно, не из моей деревни и взят по протекции. Отставной старший унтер-офицер, он оказался тихим, выдрессированным, исправным работником.
Пятый
работник Алексей, разбитый жизнью, худой, высокий, весь поглощенный болезнью и постоянной нуждой.
Тимофей лежал на животе, рассеянно собирал соломинки, совал их в рот и подыскивал тему для разговора. Не говорить ему так же тяжело, как другому говорить.
Я грамотный я страсть как охоч до грамоты. У нас старший унтер был, как не то слово не так. Опять сызнова. Я устав это или тоже божий закон так, бывало, без запинки, слово в слово до самого Иосифа прекрасного, так и говорю Страсть охоч был Бывало, два раза прочитаю все помню Больно ловок был.
Тимофей даже глаза закрыл от удовольствия.
Я не только что устав, а и божий закон Я страсть сколько читал.
Что же ты читал?
Про Суворова.
Ну?
Хорошо Все как есть описано Как он солдатом был, как его Екатерина повстречала; очень уж ей понравилось, как он чисто, значит, на караул ей сделал. Она ему сейчас рубль золотой А он ей: «Нельзя мне рубль взять, потому что я на часах Ежели уж охота, так положь, значит, на лавочке рубль, или там по начальству отдай, окончу дежурство возьму» Тут она сейчас его в офицеры приказала Так все это описано ловко!.. Набрал он человек пятьдесят и из пушек неприятельских ночью да в них же, да крепость турецкую и взял. Тут его генерал расстрелять приказал; он, не будь глуп, к Екатерине письмо. Тут она и отписала генералу: «Не вы, дескать, а я его сыскала и в офицеры пожаловала, а вы и власти иметь не можете над ним, и как бы он еще вас не пристрелил» Ей-богу! да в генералы его А он хоть и генерал, да что солдату, то и ему подавай, все с солдатом, все сообща Ну и надеялись на него войска никого не надо, подавай Суворова, и шабаш
Ты в последней турецкой кампании не был?
Нет Только и было, что усмиряли поляков. В Люблине бунт был
Какой бунт?
Их ксендз нашего православного, значит, в свою веру окрестить тайком вздумал Собрал народ в костел и айда крестить. Тут полиция разнюхала тревогу. Так и так, крестят в свою веру православный народ Поляки за камни не дают, значит Тут за нами Стрелять не стреляй, а что если будет в штыки. Тревогу. Дело праздничное: барабанщик пьяный выскочил на снег без сапог тревогу забил Мы выскочили что такое? Оробели, думали австриец, а нас в Люблин повели. Пришли ночью Поставили нас на площади. Поляки в нас камнями Тут ближе да ближе Один схватил мое ружье; ну, я не стерпел, как пырну его штыком Потому, что ежели ружье взять, это вроде того, что как позор, терпеть уж нельзя. Сейчас мне ротный: «Правильно, говорит, твою честь замарал». А другой ведь со службы уйдет: дурак был, дураком остался Или ежели, к примеру, ты вот стоишь, а он идет: «Кто идет?» Молчит. Сейчас его другой раз, а за третьим стрелять должен.
Да ведь он глухой, может? спросил Филипп.
Не ходи.
Вишь ты!
И все это неправда насчет поляков, что в свою веру сманивали, проговорил вдруг рабочий, одетый в пиджак и шляпу.
Неправда, потому что сам поляк, прошептал Алексей.
Да хоть и поляк у вас насильно кого крестят?
У нас, известно, нет, отвечал гордо Тимофей.
У татар поворачивают силком?
Я про татар не слыхал.
Значит, мы хуже татар выходим?