Слыхали, проговорила сестра. Каждая весна начинается Парижем, а пять лет в Петербург собираются.
Не рассуждать! Завтра же собираться! Чтоб все было готово!
Да ты, может, один поедешь, предложила Марья Александровна, а то вот с доктором. Право что вам с нами возиться еще
А что, доктор? В самом деле, ну их Пойдут эти шляпки, картоночки А нам что надо? А? Право, отлично! А они пусть хозяйничают, распоряжаются, деньги копят. А мы приедем, отчет с них снимем. Останемся довольны, расскажем им чего им еще надо?
Да главное, сами же предлагают, проговорил доктор.
Позвольте-с, вы не поняли нас, протянула Марья Александровна, мы тоже поедем, только не с вами.
Что-о? Это куда же?
Мы найдем куда Мы куда поедем? обратилась Марья Александровна к Вере Николаевне, смотря на нее своими смеющимися глазами.
Вера Николаевна, положив голову на спинку кресла, смотрела куда-то вдаль, и мысли ее были далеки от разговора. Она рассеянно ответила:
В обратную сторону от них
А, так вы так? Это вы что ж, к зуавам, что ли?.. Тебе чего?
Последний вопрос, сделанный Василием Николаевичем уже серьезным тоном, относился к подошедшей в это время к ступенькам террасы старухе.
Федора Елесина хозяйка, батюшка. От Федора к тебе.
Василий Николаевич молча прошел по террасе.
Возвратился? спросил он, останавливаясь.
Ась?
Иди сюда поближе.
И Василий Николаевич опять зашагал.
Старуха тяжело поднялась на ступеньки и остановилась. На вид ей было лет шестьдесят. Старое рыхлое тело ее сгорбилось и отдавало старческой немочью. С какой-то клокочущей машиной в груди она стояла, плотно прижавши свои руки к бедрам, обтянутым старушечьим пестрядиновым сарафаном, и смотрела своими детскими взволнованными голубыми глазами в мягкие прямые волосы, большой лоб, в длинную бороду, в большие серые глаза хозяина.
В чем дело?
Ох, батюшка Василий Николаич, возвратился мой Федор, да не на радость, видно
Голос старухи оборвался.
Василий Николаевич как-то сразу подобрался, ушел в себя и, машинально проведя рукой по своим редким волосам, сухо, точно досадливо, проговорил:
Говори же
Старуха оправилась и уже спокойно продолжала:
Федор-то мой уже третий день без памяти, батюшка Василий Николаич. Сегодня утречком опамятовался маленько, байт: «Сходи, старуха, к Василию Николаичу, не поможет ли опять, как в запрошлом-те лете скажи, мол, рукописку ему с богомолья принес», про икону святителя Николая, значит. Обещал он тебе, что ли, уж я не знаю?
Помню, помню Да как он заболел?
Господь его знает, батюшка Василий Николаич. Уж с богомолья трудной пришел. В первый-то
день все переламывался, в баню сходил, сродники пришли, про святые места описывал, а уж к вечеру-то, видно, и разломило его и разнедужился он
Что ж болит у него?
Да все, батюшка, на все жалуется. Трудно лежит, так трудно, так трудно, что уж мы и не чаем
Старуха точно испугалась своих слов, глаза ее широко раскрылись.
Все мечется, так мечется да стонет, да не в уме говорить стал. Право, батюшка, надо дело говорить А сегодня опамятовал и байт: «Ох, старуха, костыньки мои болят, все нутро опалило, видно смертынька моя пришла!» А я что тут могу?! Помрет он, чего я стану делать? Старая я да больная сама едва ноженьками ворочаю; кашель душит избушечка курная Оставит меня, а на кого оставит, куда я пойду? Детей нет
Старуха тихо жаловалась. Слезы одна за другой закапали по ее лицу. Наступило молчание. Василий Николаевич подошел к решетке и молча смотрел перед собою.
Солнце совсем село. Красным заревом вспыхнул запад, и розовые полосы потянулись по прозрачной реке. Только к берегу еще резче оттенилась темною голубоватою сталью вода. В воздухе посвежело и еще сильнее потянуло ароматом цветов. Фиолетовая тучка разрослась, вытянула еще несколько остроконечных вершин и точно застыла. Запахло дождем.
Стою я вот, тихо, размеренно продолжала старуха, батюшка Василий Николаич, перед тобою и вся тут: нет ничего! Думала, он мои косточки успокоит, не даст в обиду людям, а заместо того мне же его хоронить доводится.
И старуха, захватив рукой кончик передника, прижав его к глазам, тихо, горько заплакала.
Василия Николаевича, стоявшего перед ней, точно ветром отпахнуло, и он быстро зашагал по террасе.
Ну что ж ты живого человека хоронишь, с болезненной гримасой, как-то тихо, встревоженно проговорил он.
Ох, помрет, помрет, тоскливо взвыла старуха, охваченная вдруг страшным предчувствием конца.
Перестань, нервно остановил ее Василий Николаевич, не поможешь же этим.
Он остановился.
Мы с доктором сейчас приедем. Может, и не так еще страшно.
Он опять замолчал и уж не скоро, как будто про себя, нехотя, тихо проговорил:
Ну, уж не дай бог чего не оставим же.
Старуха повалилась в ноги.
Батюшка мой Василий Николаич, ты один у нас защитник наш, куда без тебя денешься.
Ах нервно заерзал рукой по голове Василий Николаевич.
Встань, встань, мамуша, проговорила приветливо Марья Александровна. Барин не любит, чтоб в ноги кланялись. Богу кланяйся.
Старуха медленно встала.
Ничего, матушка Марья Александровна. Не грех и поклониться и тебе и ему, матушка Марья Александровна.