Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
Маленькая неясная надежда погасла, как будто ее и вовсе не было. Валя уже ни о чем не спрашивал. Глядел на милое круглое мамино лицо с ямочками на щеках, на ее голубые глаза, такие же, как у него самого, на бледные, пепельные волосы, и думал: «Ну, конечно, немка. Совсем немка. Все немцы белокурые».
Мама говорила с тантой по-немецки, и сначала Валя слушал, с отвращением думая о том, что он все понимает, а потом перестал понимать, слушал только звуки слов, и они ему стали все казаться острыми и противно харкающими.
А потом Валя пошел спать. Но он не заснул ни на минуту, долго не спал, слышал даже, как мама ложилась. Одному в темноте, в постели, было еще страшнее. Дело представилось в самом безнадежном виде. И шарф не раненым, и фамилия, и папа похоронен на лютеранском кладбище, и волосы белокурые, и танта Да, немцы. Ну пусть там как угодно, а он, Валя, немцем не будет. Ни за что! Все был русский и вдруг не русский? Вот Фишель тоже не русский. Он даже говорил, что ему жаль быть евреем. Валя помнит! Он большой поступил в приготовительный класс, потому что долго ждал своей вакансии. А для немцев так не считается. И если Фишель все равно не русский
Тут у Вали в голове зародились самые безумные мечты, дерзкие планы Обдумать эти планы он как следует не успел, потому что заснул.
Роковое подозрение, на ночь перешедшее в уверенность, не покинуло Валю и утром. Занятый своими планами, он даже забыл, что ни одного урока не выучил. На географию вызвали; двойка не тронула его нимало. Он только старался держаться тишком, чтобы Терентьев пока не начал вчерашнего, да выбирал время поговорить с Фишелем.
Выбрал, вызвал в коридор дальний.
Чего тебе? спросил Фишель, удивленный таинственным Валиным видом.
Да ничего особенного, хитря, пожал Валя плечами. Я так. Ведь ты, Фишель, еврей?
Почему еврей? Ну да, я русский еврей. Моя родина Россия.
Моя тоже родина Россия. Только я, наверно, не еврей. А ты, помнишь, говорил, что не хотел бы быть евреем, что вакансии и там еще что-то Помнишь?
Ну, и дальше?
Дальше ты русский, и я русский. Только ты еврей русский, а я, может, немец русский. Хочешь, переменимся? Я буду на веки вечные русским евреем, а ты русским немцем.
Фишель свистнул и засмеялся.
Это что за ерунда? Как же это можно перемениться?
А может, и можно, Фишельчик, может, как-нибудь и можно?.. умоляюще проговорил Валя. Если можно, так ты согласишься? Уж во веки вечные не будешь евреем. А я еще в придачу буду тебе все русские переложения писать, честное слово!
Чушь, отрезал Фишель. Так ты, значит, немец? И как ты мне такую вещь смеешь предлагать? Чтоб я согласился на такую вещь? Русские евреи дерутся, как львы, ты сам читал, как львы! А чтоб я был враг родины?
Почему же враг, Фишель? Ведь родина это где родился, и я тоже в России родился. Какой же враг?
А такой враг, что ты дурак, презрительно и строго сказал Фишель. Ты не понимаешь, что, когда война, то воюют государства одно с другим, и уж люди считаются не по рождению, а по государству, главное. Будь ты хоть самый русский немец и подданный, а раз есть немецкое государство, так ты к нему относишься. Я русский еврей, евреи считаются по родине, у них нет своего государства. Ты слыхал, чтоб на свете было еврейское государство?
Нет, растерянно прошептал Валя.
Ну вот. И прошу ко мне с подобными вещами не обращаться. Если ты немец, то ты все-таки должен понимать, что русский еврей тебе этого не позволит.
И Фишель хотел с достоинством удалиться, но Валя удержал его за рукав.
Постой, милый Фишель, извини И не говори никому ничего. Я еще не наверно немец. Я не спрашивал еще. Я это на случай Может, я и не немец настоящий
Да разве кто имеет против? Мне тебя жалко, больше ничего.
Валя остался один в углу коридора. Дело приняло совершенно безнадежный оборот и к тому же запуталось. Нужно было покориться нежданной беде, а Валя не чувствовал никакой покорности.
Идти, однако, снова в класс он не мог. Лучше домой. Кстати, голова ужасно заболела, вправду, без притворства. Воспитатель посмотрел на Валино бледное лицо и сейчас же отпустил домой.
До самого обеда Валя пролежал в постели, отвернувшись к стенке. К обеду вышел, но после мама опять послала лечь его и обещала принести через некоторое время аспирину.
Что тут аспирин? Какой тут аспирин? шептал про себя Валя. Не хочу я никакого аспирина. Пусть бы не приходила вовсе.
Но мама пришла перед вечером. Наклонилась к Вале, еще раз пощупала голову.
У тебя не жар ли, детка? Вот, не довязала я шарфа, простудился
Валя сел на постели и грубым, срывающимся голосом сказал:
Никакого мне твоего шарфа не нужно. Не хочу! Ни шарфа, ни аспирина, пожалуйста, не нужно!..
Господи! да что с тобой, мой мальчик? Что с тобой? и мама старалась заглянуть Вале в лицо, но он его отвертывал. Что с тобой случилось? Кто-нибудь обидел моего мальчика?
Оставь, оставь, уйди! закричал вдруг Валя и тут же зарыдал так громко, что мама не только не подумала уйти, а прижала его крепко к себе, целовала вспотевший лоб, взъерошенные белесые волосы. Валя не мог дальше молчать. Он не переставая рыдал и не переставая говорил. Какие уж он там слова повторял и путал сам не помнил, но мама вдруг его поняла.