6 февраля
Говорят, "Солярис" хорошо приняли зрители, и свободных мест в зале не было, и никто не ушел с сеанса. После картины кричали даже: "Да здравствует Тарковский!" Посмотрим, что будет дальше. "Белый-белый день"…
7 февраля
"…не держи двух стрел! Понадеявшись на вторую стрелу, ты беспечно отнесешься к первой. Всякий раз считай, что другого выхода у тебя нет и попасть ты должен этой единственной стрелой!"
(Кэнко-Хоси. "Записки от скуки")
"Если ты раздумываешь, делать это или не делать, то как правило бывает лучше этого не делать".
(Из Итигон Ходан, высказывания учителей буддийской секты Дзёдо, 1287)
10 февраля
Вчера был Вайсберг с Кушнеревым. Сведения такие: комитетская бумага о запуске есть. Сизов, уезжая до 16-го, сказал, чтобы меня запускали немедленно. Но, кажется, при условии 2700 метров. Картина же будет не меньше 3200 - я же знаю. Опять старая песня: я не хочу их обманывать, а они сопротивляются. Вторая сложность с прикреплением к группе Двигубското и, главное, Валеры Харченко. Олег сегодня мне позвонил и сострил, узнав, что меня в скором времени запускают: "Ну, они тебя, конечно, помучают?" Да, конечно. Конечно помучают. Можно не сомневаться…
Надо срочно готовиться к весенней натуре: Переделкино, встреча с Отцом. На днях мы разговаривали с Рербергом. Он выразил мысль, что мы "классически" разрабатываем материал. Не слишком оригинально. Он ошибается. Мы должны стремиться к простоте. Проще и глубже, чем проще, тем глубже. Все должно быть просто, свободно, естественно, без ложного напряжения. Вот - идеал.
15 февраля
Перечитал "Идиота". И почему-то идея постановки его для меня как-то поблекла и увяла. Мне почему-то было скучно его читать.
Звонил Вайсберг и сообщил, что по закону я и Саша М[ишарин] можем получить не 60 %, а 100 за "Белый день".
Уже месяц, как я болен, а насчет выздоровления не может быть и речи. Такая слабость, что нет сил, чтобы встать. Тяпа болен, вот что особенно угнетает. Он так мучается, бедняжка, глаза грустные, сопливится и очень кашляет. Похудел очень, мы все не знаем, что делать.
* В молодости Достоевский, ложась спать, иногда оставлял записку такого приблизительно содержания: "Сегодня со мной может случиться летаргический сон. А потому не хоронить меня столько-то дней". Из 1-го тома Полного собрания соч. Достоевского в издании Суворина (1883 г.).
* Федор Михайлович утверждает сам, что, если не катастрофа, связанная с процессом Петрашевского, он бы сошел с ума. (Намек на серьезное нездоровье Федора Михайловича еще до этого дела.)
* Решение Николая I по поводу Достоевского - вместо восьми лет каторги - четыре, а затем в солдаты (то есть сохранены гражданские права), - было первым случаем в России, ибо приговоренный к каторге ранее терял свои гражданские права навеки.
* Во время чтения приговора выглянуло солнце, и Федор Михайлович сказал Дурову, стоявшему рядом: "Не может быть, чтобы нас казнили".
* Параллель между эшафотом и рассказом о приговоренном из "Идиота". Гослитиздат, 30-е годы? Непременно выяснить, какое издание Достоевского самое полное. Позвонить Б. Кердимуну.
* На эшафоте Кашкин заметил, что у священника нет с собой Святых Даров, и он нагнулся и спросил шепотом у обер-полицмейстера по-французски: "Неужели, предлагая нам исповедоваться, нас оставят без причащения?" На что генерал Галахов так ему ответил: "Вы будете все помилованы". Удивительно, почему Кашкин не поделился этими известиями с друзьями?
* Федор Михайлович рассказывает о мистическом страхе в минуты ожидания казни, находясь в состоянии ожидания перехода в иной мир. Он верил в бессмертие.
* По словам Дебу, неожиданная весть о помиловании многим показалась обидной. Видимо, потому, что собрав все свое мужество, они смогли достойно встретить смерть, что впоследствии оказалось ненужным. Как ненужным оказался и страх, и безумие (Григорьева, например), и последние нравственные усилия, которые помогли сохранить чувство собственного достоинства.
* Достоевский был способен на капризные женские вспышки.
* Достоевский страдал привычным подергиванием головы и плеч.
16 февраля
* "Свойства палача в зародыше находятся почти в каждом современном человеке".
(Достоевский. "Записки из Мертвого дома")
* "Болезнь моя усиливается более и более. От каждого припадка я, видимо, теряю память, воображение, душевные и телесные силы. Исход моей болезни - расслабление, смерть или сумасшествие".
(Письмо Д[остоевского] Государю, 1859 г.)
* "Он (Достоевский [- А. Т.]) часто говорил со своим собеседником вполголоса, почти шепотом, пока что-нибудь его особенно не возбуждало; тогда он воодушевлялся и круто возвышал голос. Впрочем, в то время (конец 1859 года) его можно было назвать довольно веселым в обыкновенном настроении; в нем было еще очень много мягкости, изменявшей ему в последние годы, после всех понесенных им трудов и волнений. Наружность его я живо помню. Он носил тогда одни усы и, несмотря на огромный лоб и прекрасные глаза, имел вид совершенно солдатский, то есть простонародные черты лица. Помню также, как я в первый раз увидел… его первую жену, Марию Дмитриевну; она произвела на меня очень приятное впечатление бледностью и нежными чертами своего лица, хотя эти черты были неправильны и мелки; видно было и расположение к болезни, которая свела ее в могилу".
(Н. Н. Страхов о кружке А. П. Милюкова)
"…Под конец жизни он прямо стал твердить знаменитую формулу "Искусство для искусства"".
"…Положительно он не был тогда вполне искусным чтецом. Упоминаю этом потому, что в последние годы жизни он читал удивительно, и совершенно справедливо приводил публику в восхищение своим искусством".
(Там же)
Не помню, писал ли я в этой тетради о спиритическом разговоре с Пастернаком, вернее, с его душой. Лень перечитывать. Он сказал в ответ на мой вопрос: "Сколько я фильмов еще сделаю?" - следующее: "Четыре".
Я: "Так мало?"
Пастернак. "Зато хороших".
Один из этих четырех я сделал. Можно ли называть его хорошим? Я люблю его, во всяком случае.
*"Вообще он (Достоевский [- А. Т.]) был человек в высокой степени восторженный и впечатлительный".
(Н. Н. Страхов)
17 февраля
Страхов о времени (1861–1863 гг.):
"…Припадки болезни приблизительно случались с ним раз в месяц, - таков был обыкновенный год. Но иногда, хотя очень редко, были чаще, бывало даже и по два припадка в неделю. За границею… случалось, что месяца четыре проходили без припадка. Предчувствие припадка всегда было, но могло и обмануть…
…Это было, вероятно, в 1863 году, как раз накануне Светлого Воскресенья. Поздно, часу в одиннадцатом, он зашел ко мне, и мы очень оживленно разговорились. Не могу вспомнить предмета, но знаю, что это был очень важный и ответственный предмет.
Федор Михайлович очень одушевился и зашагал по комнате, а я сидел за столом. Он говорил что-то высокое и радостное; когда я поддержал его мысль каким-то замечанием, он обратился ко мне с вдохновенным лицом, показывавшим, что одушевление его достигло высшей степени. Он остановился на минуту, как бы ища слов для своей мысли, и уже открыл рот. Я смотрел на него с напряженным вниманием, чувствуя, что он скажет что-нибудь необыкновенное, что услышу какое-то откровение. Вдруг из его открытого рта вышел странный, протяжный и бессмысленный звук, и он без чувств опустился на пол среди комнаты.
Припадок на этот раз не был сильным. Вследствие судорог все тело только вытягивалось, да на углах губ показалась пена. Через полчаса он пришел в себя, и я проводил его пешком домой, что было недалеко…"
(Затем о нескольких секундах блаженства и гармонии - "Идиот")
"Следствием припадков были иногда случайные ушибы при падении, а также боль в мускулах, от перенесенных ими судорог. Изредка появлялась краснота лица, иногда пятна. Но главное было то, что больной терял память и дня два или три чувствовал себя совершенно разбитым. Душевное состояние его было очень тяжело, он едва справлялся со своей тоской и впечатлительностью. Характер этой тоски, по его словам, состоял в том, что он чувствовал себя каким-то преступником, ему казалось, что над ним тяготеет неведомая вина, великое злодейство…"
"Писал он почти без исключения ночью, часу в двенадцатом, когда весь дом укладывался спать. Он оставался один с самоваром и, потягивая не очень крепкий и почти холодный чай, писал до пяти-шести часов утра. Вставать приходилось в два, даже в три часа пополудни, и день проходил в приеме гостей, в прогулке и посещении знакомых".