Всего за 5.99 руб. Купить полную версию
Ведь я в него влюблена, совсем, по-настоящему влюблена! думалось ей. А теперь он уезжает
Но в Ахаларах Пьеру не пожилось.
Вдобавок он простудился, стал больше кашлять и так осунулся, что сам это заметил.
Но, вернувшись через полторы недели и увидав, как обрадовалась ему Нина, он снова повеселел.
Дома он становился все приветливее и проще. Он не скрывал, что ухаживает за Ниной; им обоим казалось это простым и естественным; они ждали такого же отношения к себе и от других.
Михаил Васильевич, отец Пьера, отлично все замечал, но считал шуткой и развлечением.
Однако ты, друг, окончательно погиб, сказал он ему, усмехаясь.
Погиб! шутливо ответил Пьер.
Влюбился по уши, продолжал отец. И тебе не стыдно?
Что ж делать
Уж не думаешь ли жениться? Пьер вдруг стал серьезен.
А отчего бы и не жениться?
Отец нахмурил брови. Он увидал, что Пьер не шутит.
Он, Пьер, хочет жениться! Михаил Васильевич решительно не понимал, что случилось с сыном. Ведь он знает же, что болен, что скоро умрет; от него этого никогда не скрывали. И сам он прежде часто говорил о смерти. А теперь вдруг жениться! Разве сказать ему прямо, что это безумие, потому что через полгода его не будет в живых?.. Это тяжело, но сделать это нужно.
Милый Пьер начал Михаил Васильевич.
Но Пьер, точно предчувствуя, что скажет отец, и, может быть, боясь его слов, вдруг поднялся со стула и вышел из комнаты.
В эти последние дни, когда он думал о любви, он забыл о смерти.
И Нина забыла об этой возможности.
«Я думаю, что он любит меня», писала она по ночам в своем дневнике. «Если любит, то наверно скажет скоро, скоро, до нашего отъезда на дачу. О, если бы скорее Я так буду счастлива» Пьер, действительно, решился сказать ей все до отъезда Лугановых.
Ему никогда еще не было так хорошо. Он мечтал, как они заживут Не здесь, у него ведь остался маленький капитал после матери, они поедут куда-нибудь на юг, ну, хоть на Майдеру, и Люся с ними
А когда он поправится, Пьер уже не сомневался, что поправится, они переедут в Вену, он станет доучиваться в консерватории Потом концерты Потом И он уносился далеко.
С каждым днем он все больше привязывался к Нине. Он видел, что она ждет его слова, начинал и вдруг обрывал разговор, стараясь не смотреть на Нину, чтобы не встретить удивленный взор ее милых глаз.
Приближался канун отъезда.
«Вот накануне и скажу», подумал Пьер и успокоился.
VI
Он лег рано и сейчас же заснул. Маленькие часы на письменном столе прозвонили двенадцать, потом час и, наконец, два.
Со вторым ударом Пьер вдруг проснулся сразу, как будто кто-нибудь дотронулся до него, и открыл глаза. Кругом было темно и тихо.
Он не мог дать себе отчета: что это? Чувство? Мысль? Но какая резкая, простая и ужасная сознание смерти!
Он понял, что уже не живет, что «она» тут, около него; понял ее, какая она, и в душе нашел глубокое смирение и покорность.
Все, что было близко, отошло куда-то, и та, прежде милая, живая девушка казалась теперь бесконечно чуждою.
Он стоял на переходе, и это одно было для него важно и велико.
Пьер зажег свечу, встал и прошелся по комнате; и мало-помалу прежде яркая мысль начала исчезать, уступая внешнему миру, и с нею исчезало чувство. Он хотел удержать его, потом припомнить, напрасно.
Он повторял себе: «Ведь я умираю»
И уже сам опять и верил, и не верил этому.
На другой день Нина уезжала.
Они простились. Нина плакала. Но он был безучастен и не мог сказать ей ничего
VII
бы его чем-нибудь, прошептала сиделка, молоденькая и миловидная девушка. А то мухи, пожалуй, будут беспокоить
Его осторожно покрыли кисеей, и если бы не ее тихое и мерное движение, можно бы подумать, что это лежит мертвый человек.
Так прошел еще день и наступила ночь.
Перед рассветом заснувшая сиделка была разбужена каким-то странным шумом.
При свете потухающей, догоревшей свечи в тазу, она увидела, что больной сидит на постели, сбросив с себя почти все.
Его лицо было покрыто сероватым налетом, давно безмолвные губы разомкнулись, он что-то говорил, но сиделка не могла понять; наконец, она разобрала: «Отца скажите на минуточку Неужели это?..»
Сиделка бросилась к двери; она слышала; как с треском потухла свеча, но уже не воротилась.
Она пробежала пустую комнату и длинную стеклянную галерею; в коридоре большого дома она разбудила горничную:
Кончается, говорила она, плача и дрожа, отца зовет, на минуточку
Нельзя, не велели будить, объяснила горничная.
Да ведь кончится сейчас
Не велел будить ни за что; я не смею.
Ах ты, Господи! Пойдемте хоть вы со мной!
Я? Мне в той комнате бывать не приказано, я за барыней хожу. А вы-то сами что ж?
Да не могу, жалко мне, страшно Непривычная я, в первый раз
И бедная девушка плакала.
Ишь ты, какое дело, сказала горничная. Ну уж посидите здесь до утра на сундуке, ничего. А будить не велено.
Когда утром вошли в комнату больного, он недвижно лежал на подушках так же, как и накануне. Лицо его было, как у многих умерших, светло и спокойно. Это спокойствие, когда ослабевают мускулы лица, часто заставляет предполагать тихую и радостную кончину, без мук агонии. Смерть стирает следы своей жестокости. У Пьера в одной, уже застывшей, руке нашли разорванный и судорожно смятый кусок кисеи. Это был единый знак, единое воспоминание о тех, может быть коротких, может быть долгих, минутах, которые он провел в темноте, один перед лицом смерти.