Кто как умеет, сухо ответил Эмин, и холод пронизал его сердце.
А ты целуешь слаще всех, правда? Слаще всех. Она привлекла его к себе и крепко прижала к груди. Он упал на постель, но вывернулся из объятий жены, а когда она попыталась снова его обнять, резко оттолкнул ее, вышел из комнаты и ушел в сад. Тут он взял скамеечку из сандалового дерева, сел между клумбами, свернул цигарку, вторую, третью...
Нафия прикусила язык, испугалась. Бедняжка спросила без умысла, как дитя, а он смотри как рассердился. Она слова не сказала бы, если б муж не поклялся аллахом, что не рассердится.
Когда Эмин вернулся в спальню, Нафия спала, уткнувшись лицом в мокрую от слез подушку. Одна рука была закинута за голову, волосы рассыпались, жилетка лежала на скамеечке у постели, а пуговица, оторвавшаяся, когда взыграло сердце Нафии, валялась посреди комнаты на ковре.
Эмин вошел со стиснутыми кулаками, и первый взгляд его упал на револьвер, висевший на вешалке над постелью. Он схватил его, но, когда посмотрел на Нафию, злость утихла; тяжело вздохнув, как раненый зверь, он тихонько присел возле Нафии в задумчивости, осторожно взял ее волосы и поцеловал украдкой, чтобы она не почувствовала.
Утром Эмин встал рано, очень рано и сильно не в духе. Нафия молчала, не смея произнести ни слова. Полила ему из кувшина, помогла умыться, подала локум, стакан холодной воды, кофе, сама свернула и залепила ему цигарку.
Когда Эмин ушел, Нафия спряталась в свою комнату и в тот день забыла даже полить цветы в саду. До самого вечера, пока Эмин не вернулся, не показывалась.
А Эмин в то утро в лавку не пошел, он пересек Махмуд-бегову махалу ( окрестность поселка; обычно весь род жил в одной окрестности ) и направился прямо на окраину города в цыганскую махалу, где возле приземистых глинобитных домишек сотнями копошатся голые ребятишки, смуглые, но светлоглазые, а из домов непрестанно несутся голоса ссорящихся женщин, стук турецкого барабана и лай собак. В одном из таких домиков возле ручья жила цыганка Челебия, известная гадалка, множеству людей она напророчила счастье.
Юным бездельникам, охваченным первой страстью, и молодым, сгорающим от ревности мужьям гадать нетрудно. Скажи то, что им по нраву, подтверди, что предчувствовало их сердце, и они тебе будут благодарны.
Челебия знала, какая у Эмина молодая красавица жена, а перед ней он стоял грустный и озабоченный, для начала этого было достаточно, а уж дальше Эмин сам подскажет.
Большое у тебя горе, эфенди, сердце то леденеет, то его охватывает огнем.
Да! сказал Эмин-ага.
И все из-за жены, эфенди, все из-за нее!
Клянусь аллахом, это так!
Челебия уставилась в миску с водой, где плавала нитка, выдернутая Эмином из рукава; она долго смотрела на нитку, наконец намочила руку в воде и стала водить пальцами в воздухе.
Большое горе у тебя, эфенди, от ревности потерял ты покой... сна лишился... жизнь тебе не мила. Любишь жену, а ее слова кажутся тебе обманом, так, эфенди?
Правда твоя, все так!
О-хо-хо, тянула Челебия, мужайся, уж такая твоя судьба. Жена тебя не любит, ее околдовали, не любит она тебя.
И еще плела-приплетала Челебия, знала, что Эмин-ага хорошо ручку позолотит, но Эмин больше не слушал. Ему было достаточно и тех нескольких слов, которые подтвердили его сомнения, а раз это произошло и сердце его разбито, даже советы старика отца Хаджи-Агуша уже не могли помочь.
Бедная Нафия! Она видела, что Эмин страшно озабочен и зол, юлой вертелась вокруг него и польет, и подаст полотенце, и пододвинет скамеечку, и слепит цигарку но с той ночи Эмин оставался непреклонным, только изредка взглядывал на нее, но сухо, холодно.
Кончилось все тем, что он пригласил в дом отца трех старцев: Хаджи-Этем-эфенди, Йонуз-бега и Исмаил-агу. Хаджи-Агуш оказался бессильным. Он знал тяжелый характер сына, видел, что чем больше он его уговаривает, тем тверже тот становится в своем решении, и отступился пусть делает, как хочет.
Когда гости напились кофе, Эмин поведал им о своих терзаниях, а в заключение сказал:
Больше я жить со своей женой не желаю, она меня не любит, она любит другого...
Подумай еще раз, сынок, еще один раз, первым начал Хаджи-Агуш.
Не могу, не могу я больше выносить эту боль, душа выгорела, жизнь не мила, сон нейдет...
Ну, хорошо, а ты уверен, что у тебя есть соперник? спросил Йонуз-бег.
Уверен! ответил Эмин, Кого именно она любит, я не знаю, но что не меня уверен.
Ладно, ладно, прежде всего давай призовем кого-нибудь из ее родни, чтобы вас помирить, начал Этем-зфенди.
Мириться я не намерен, хочу «талаки-селасе».
«Талаки-селасе»?! спросил пораженный Хаджи-Агуш, он и не гадал, что Эмин зайдет так далеко.
Да, «талаки-селасе»!
Хаджи-Агуш немного подумал, погладил бороду и произнес:
Будь по-твоему, сын мой.
Этем-эфенди, Йонуз-бег и Исмаил-ага хмуро переглянулись, выкурили еще по цигарке, чтоб было время подумать, и Этем-эфенди повторил, обращаясь к Эмину:
Ты хочешь «талаки-селасе»?
«Талаки-селасе»! решительно подтвердил Эмин.
А знаешь ли ты, что по закону, если муж просто выгоняет жену, он может вернуть ее, когда захочет, а если выгоняет «талаки-селасе», то может ее вернуть лишь в том случае, если ее возьмет второй муж ', а потом выгонит «талаки-селасе».