Чу, будто трешшит?
Ночью была «подвижка» льда, речная полиция уже со вчерашнего утра не пускает на реку лошадей, по линейкам мостков, точно бусы, катятся редкие пешеходы, и слышно, как доски, прогибаясь, смачно шлепают по воде.
Потрескивает, говорит Мишук, мигая белыми ресницами.
Осип, глядя из-под ладони на реку, обрывает его:
Это стружка в башке у тебя сохнет-скрипит! Работай, знай, ведьмин сын! Наблюдающий погоняй их, что ты в книжку воткнулся?
Работы оставалось часа на два, уже весь горб ледореза обшит желтым, как масло, тесом, осталось только наложить толстые железные связи. Боев и Санявин вырезали гнезда для них, но не угодили, вышло узко полосы не входили в дерево.
Мордва слепокурая, кричал Осип, постукивая себя ладонью по шапке. Али это работа?
Вдруг, откуда-то с берега, невидимый голос радостно завыл:
По-оше-ол о-го-го-о!
И, как бы сопровождая этот вой, над рекою потек неторопливый шорох, тихий хруст; лапы сосновых вешек затрепетали, словно хватаясь за что-то в воздухе, и матросы, босяки, взмахивая баграми, шумно полезли по веревочным трапам на борта барж.
Было странно видеть, как много явилось на реке людей: они точно выпрыгнули из-подо льда и теперь метались взад-вперед, как галки, вспугнутые выстрелом, прыгали, бежали, тащили доски и шесты, бросали их и снова хватали.
Собирай струмент! крикнул Осип. Живо, так вашу на берег.
Вот те и светло Христово воскресенье! горестно воскликнул Сашок.
Казалось, что река неподвижна, а город вздрогнул, покачнулся и вместе с горою под ним тихо всплывает вверх по реке. Серые песчаные осыпи, в десятке сажен перед нами, тоже зашевелились и потекли, отдаляясь от нас.
Беги, крикнул
Осип, толкнув меня, чего разинул рот?
Жуткое ощущение опасности ударило в сердце; ноги, почувствовав, что лед уходит из-под них, как-то сами собою вскинулись, понесли тело на песок, где торчали голые прутья ивняка, обломанные зимними вьюгами, там уже валялись Боев, солдат, Будырин и оба Дятловы. Мордвин бежал рядом со мною и сердито ругался, а Осип шагал сзади, покрикивая:
Не лай, Народец
Да ведь как же, дядя Осип
Так же всё, как было.
Застряли мы тут суток на двое
И посидишь.
А праздник?
Без тебя отпразднуют в сем году
Солдат, сидя на песке, раскуривал трубку и хрипел:
Струсили три пятка сажен места до берегу, а вы бежать сломя голову
Ты первый побег, сказал Мокей.
Но солдат продолжал:
А чего испугались? Христос-батюшко и то помер
Чать, он воскрес опосля того, обиженно пробормотал мордвин, а Боев заорал на него:
Ты молчи, щенок! Твое дело рассуждать про то? Воскрес! Седни пятница, а не воскресенье!
В голубой пропасти между облаков вспыхнуло мартовское солнце, лед засверкал, смеясь над нами. Осип поглядел из-под ладони на опустевшую реку и сказал:
Встала Только это ненадолго
Отрезало нас от праздника, угрюмо проговорил Сашок.
Безбородое, безусое лицо мо-рдвина, темное и угловатое, как неочищенная картофелина, сердито сморщилось, он часто мигал и ворчал:
Сиди тут Ни хлеба, ни денег У людей радость, а мы Жадностям служим, как собаки всё одно
Осип, не отводя глаз от реки и, видимо, думая о чем-то другом, говорит, словно сквозь сон:
Тут вовсе не жадности, а надобности! Быки-ледорезы .для чего? Охранять ото льда баржи и все такое. Лед глупый, он навалится на караван, и прощай имущество
А наплевать наше оно, что ли?
Толкуй с дураком
Чинили бы раньше
Солдат скорчил лицо в страшную гримасу и крикнул:
Цыц, мордва народская!
Встала, повторил Осип. М-да
На караване орали матросы, а с реки веяло холодом и злою, подстерегающей тишиной. Узор вешек, раскинутый по льду, изменился, и всё казалось измененным, полным напряженного ожидания.
Кто-то из молодых парней спросил, тихонько и робко:
Дядя Осип как же?
Чего? дремотно отозвался он.
Так нам и сидеть тут?
Боев, явно издеваясь, гнусаво заговорил:
Отлучил господь вас, ёрников, от святого праздника своего, что-о?
Солдат поддержал товарища вытянул руку с трубкой к реке и, посмеиваясь, бормотал:
Охота в город? Идите! И лед пойдет. Авось утоп-нете, а то в полицию возьмут на праздник-то хорошо!..
Это совсем верно, сказал Мокей.
Солнце спряталось, река потемнела, а город стало видно ясней молодежь уставилась на него сердитыми и грустными глазами и замолчала, замерла.
Мне было скучно и тяжко, как всегда бывает, когда видишь, что все вокруг тебя думают разно и нет единого желания, которое могло бы связать людей в целостную, упрямую силу. Хотелось уйти от них и шагать по льду одному.
Осип, точно вдруг проснувшись, встал на ноги, снял шапку и, перекрестясь на город, сказал очень просто, спокойно и властно:
Ну-кось, ребята, айда с богом
В город? воскликнул Сашок, вскакивая.
Солдат, не двигаясь, уверенно заявил:
Потонем!
Тогда оставайся.
И, оглянув всех, Осип крикнул:
Ну, шевелись, живо!
Все поднялись, сбились в кучу; Боев, поправляя инструменты в пещере, заныл:
Сказано иди, стало быть надо идти! Кем приказано того и ответ
Осип словно помолодел, окреп: хитровато-ласковое выражение его розового лица слиняло, глаза потемнели, глядя строго, деловито; ленивая, развалистая походка тоже исчезла он шагал твердо, уверенно.