Вот видишь ли, Евгений, промолвил Аркадий, оканчивая свой рассказ, как несправедливо ты судишь о дяде! Я уже не говорю о том, что он не раз выручал отца из беды, отдавал ему все свои деньги, имение, ты, может быть, не знаешь, у них не разделено, но он всякому рад помочь и, между прочим, всегда вступается за крестьян; правда, говоря с ними, он морщится и нюхает одеколон
Известное дело: нервы, перебил Базаров.
Может быть, только у него сердце предоброе. И он далеко не глуп. Какие он мне давал полезные советы особенно особенно насчет отношений к женщинам.
Ага! На своем молоке обжегся, на чужую воду дует. Знаем мы это!
Ну, словом, продолжал Аркадий, он глубоко несчастлив, поверь мне; презирать его грешно.
Да кто его презирает? возразил Базаров. А я все-таки скажу, что человек, который всю свою жизнь поставил на карту женской любви и когда ему эту карту убили, раскис и опустился до того, что ни на что не стал способен, этакой человек не мужчина, не самец. Ты говоришь, что он несчастлив: тебе лучше знать; но дурь из него не вся вышла. Я уверен, что он не шутя воображает себя дельным человеком, потому что читает Галиньяшку и раз в месяц избавит мужика от экзекуции.
Да вспомни его воспитание, время, в которое он жил, заметил Аркадий.
Воспитание? подхватил Базаров. Всякий человек сам себя воспитать должен ну хоть как я, например А что касается до времени отчего я от него зависеть буду? Пускай же лучше оно зависит от меня. Нет, брат, это всё распущенность, пустота! И что за таинственные отношения между мужчиной и женщиной? Мы, физиологи, знаем, какие это отношения. Ты проштудируй-ка анатомию глаза: откуда тут взяться, как ты говоришь, загадочному взгляду? Это всё романтизм, чепуха, гниль, художество. Пойдем лучше смотреть жука.
И оба приятеля отправились в комнату Базарова, в которой уже успел установиться какой-то медицинско-хирургический запах, смешанный с запахом дешевого табаку.
VIII
казалось, что Николай Петрович, несмотря на всё свое рвение и трудолюбие, не так принимается за дело, как бы следовало; хотя указать, в чем собственно ошибается Николай Петрович, он не сумел бы. «Брат не довольно практичен, рассуждал он сам с собою, его обманывают». Николай Петрович, напротив, был высокого мнения о практичности Павла Петровича и всегда спрашивал его совета. «Я человек мягкий, слабый, век свой провел в глуши, говаривал он, а ты недаром так много жил с людьми, ты их хорошо знаешь: у тебя орлиный взгляд». Павел Петрович в ответ на эти слова только отворачивался, но не разуверял брата.
Оставив Николая Петровича в кабинете, он отправился по коридору, отделявшему переднюю часть дома от задней, и, поравнявшись с низенькою дверью, остановился в раздумье, подергал себе усы и постучался в нее.
Кто там? Войдите, раздался голос Фенечки.
Это я, проговорил Павел Петрович и отворил дверь.
Фенечка вскочила со стула, на котором она уселась с своим ребенком, и, передав его на руки девушки, которая тотчас же вынесла его сон из комнаты, торопливо поправила свою косынку.
Извините, если я помешал, начал Павел Петрович, не глядя на нее, мне хотелось только попросить вас сегодня, кажется, в город посылают велите купить для меня зеленого чаю.
Слушаю-с, отвечала Фенечка, сколько прикажете купить?
Да полфунта довольно будет, я полагаю. А у вас здесь, я вижу, перемена, прибавил он, бросив вокруг быстрый взгляд, который скользнул и по лицу Фенечки. Занавески вот, промолвил он, видя, что она его не понимает.
Да-с, занавески; Николай Петрович нам их пожаловал; да уж они давно повешены.
Да и я у вас давно не был. Теперь у вас здесь очень хорошо.
По милости Николая Петровича, шепнула Фенечка.
Вам здесь лучше, чем в прежнем флигельке? спросил Павел Петрович вежливо, но без малейшей улыбки.
Конечно, лучше-с.
Кого теперь на ваше место поместили?
Теперь там прачки.
А!
Павел Петрович умолк. «Теперь уйдет», думала Фенечка, но он не уходил, и она стояла перед ним, как вкопанная, слабо перебирая пальцами.
Отчего вы велели вашего маленького вынести? заговорил, наконец, Павел Петрович. Я люблю детей: покажите-ка мне его.
Фенечка вся покраснела от смущения и от радости. Она боялась Павла Петровича: он почти никогда не говорил с ней.
Дуняша, кликнула она, принесите Митю (Фенечка всем в доме говорила вы). А не то погодите; надо ему платьице надеть.
Фенечка направилась к двери.
Да всё равно, заметил Павел Петрович.
Я сейчас, ответила Фенечка и проворно вышла.
Павел Петрович остался один и на этот раз с особенным вниманием оглянулся кругом. Небольшая, низенькая комнатка, в которой он находился, была очень чиста и уютна. В ней пахло недавно выкрашенным полом, ромашкой и мелиссой . Вдоль стен стояли стулья с задками в виде лир; они были куплены еще покойником генералом в Польше, во время похода; в одном углу возвышалась кроватка под кисейным пологом, рядом с кованым сундуком с круглою крышкой. В противоположном углу горела лампадка перед большим темным образом Николая чудотворца; крошечное фарфоровое яичко на красной ленте висело на груди святого, прицепленное к сиянию; на окнах банки с прошлогодним вареньем, тщательно завязанные, сквозили зеленым светом; на бумажных их крышках сама Фенечка написала крупными буквами: «кружовник»; Николай Петрович любил особенно это варенье. Под потолком, на длинном шнурке, висела клетка с короткохвостым чижом; он беспрестанно чирикал и прыгал, и клетка беспрестанно качалась и дрожала: конопляные зерна с легким стуком падали на пол. В простенке, над небольшим комодом, висели довольно плохие фотографические портреты Николая Петровича в разных положениях, сделанные заезжим художником; тут же висела фотография самой Фенечки, совершенно не удавшаяся: какое-то безглазое лицо напряженно улыбалось в темной рамочке, больше ничего нельзя было разобрать; а над Фенечкой Ермолов , в бурке, грозно хмурился на отдаленные Кавказские горы, из-под шелкового башмачка для булавок, падавшего ему на самый лоб.