Например: когда один из лидеров кадетской партии объявил ее «оппозицией Его Величества» это было «самоограничение» не правда ли?
А когда «партия народной свободы» блокировалась с октябристами партией, которая рукоплескала вешателю Столыпину это ведь было тоже «самоограничением»?
И когда партия народной свободы извинялась перед Столыпиным за то, что красноречивый Родичев нетактично упомянул о пристрастии Столыпина к «пеньковым галетухам», которыми он душил народную свободу, это тоже было «самоограничение» не так ли?
Можно восстановить в памяти сотрудников «Речи» и еще десятки подобных же актов «самоограничения»; партия «народной свободы» самоограничивалась крайне неумеренно и, так сказать, запойно. Это все знают и помнят, кроме газеты «Речь», конечно.
Но даже и почтенные сотрудники этого органа будут я уверен очень изумлены, если они, прочтя «Программу конституционно-демократической партии», дадут себе ясный отчет в том, до какой степени «самоограничилась» эта партия.
Отсюда понятно, почему «Речь» так часто, так упрямо проповедует необходимость «самоограничения» это она делает по привычке.
Люди, верующие в искренность «Речи», могут позволить себе роскошь надеяться, что, ограничив себя слева до пределов последней возможности, «Речь» и партия ее скоро начнут ограничивать себя и справа. Я в это не верю.
Но я вижу, что пример кадетской партии в деле «самоограничения» находит подражателей среди других партийных организаций и что этот процесс в сущности своей становится уже процессом самоубийства революции, ограничения законных прав демократии.
В Москве
Днем 26-го в Москве заговорили о сражении на улицах Петрограда, 75 тысяч убитых, разрушен до основания Зимний дворец, идут грабежи, пылают пожары.
Как ребенок сказки, русский человек любит ужасы и способен творить их, он не однажды доказывал эту способность и еще не раз докажет ее. Но даже и он отнесся к страшным слухам о Петрограде недоверчиво:
75 тысяч? Вздор!
И, чувствуя нелепость преувеличения, не обнаруживал особенной тревоги.
Около полуночи на 27-е, захлопали первые выстрелы, где-то у Театрального проезда; мимо театра Совета р. д. провели раненого солдата; разнесся слух, что обстреляны юнкера, которые шли в Кремль занимать караулы. Не удалось выявить, кто стрелял в них, но, вероятно, это были те «охотники на человека», которых смутное время и русская «удаль» родят сотнями. Через несколько минут такие же удальцы дали из-за угла семь револьверных выстрелов по двум извозчикам в Фуркасовском переулке, об этом было сообщено в Совет, и солдаты, посланные оттуда, арестовали несколько «вольных стрелков».
Стреляли всю ночь; милиционеры со страха, хулиганы для удовольствия; утром вся Москва трещала; к ружейным хлопкам присоединился гнусный звук пулеметов, неистово кричали встревоженные галки, и казалось, что кто-то рвет гнилую ткань
Но все это еще не нарушало обычного течения жизни: шли учиться гимназистки и гимназисты, прогуливались обыватели, около магазинов стояли «хвосты», праздно любопытствующие зрители десятками собирались на углах улиц, догадываясь где стреляют.
Поистине мир создан для удовольствия бездельников! Стоит у памятника Первопечатнику густая толпа, человек в пятьсот и, спокойно вслушиваясь в трескотню на Театральной площади, рассуждает:
Со Страстного главу сбили.
По «Метрополю» садят.
Какие-то, всему чужие люди, для которых событие, как бы оно ни было трагично, только зрелище.
Вот одному из них попала в ногу пуля, его тотчас
окружают человек полтораста, ведут к Проломным воротам и, заглядывая в лицо, расспрашивают:
Больно?
Идет, значит кость цела!
Разумеется, и этот хлам людской проявляет свою активность и, как всегда, конечно, проявляет ее по линии наименьшего сопротивления, уж так воспитаны, вся русская история развивалась по этой линии.
Какой-то солдат, видимо обезумевший со страха, неожиданно является пред толпой и, припав на колено, стреляет, целясь в безоружного юнкера, толпа, не успев помешать выстрелу, бросилась на солдата и задавила его, растерзала. Уверен, что если б солдат было трое, толпа разбежалась бы от них.
Пожалуйста, товарищи-граждане, расходитесь! Видите какое дело? Не ровен час убьет кого-нибудь, али ранит. Пуля дура. Пожалуйста
Зрители расходятся не спеша, некоторые спрашивают патрульных:
Вы чьи? Думские или Советские?
Мы ничьи. Порядок требуется, расходитесь, прошу
Затем, «ничьи» солдаты стреляют в кого-то из-за углов, стреляют не очень охотно, как бы против воли своей исполняя революционную повинность наделать как можно больше покойников.
С каждым часом становится все яснее, что восстание не имеет определенного «стратегического» плана и что инсургенты действуют по собственному разумению «на авось» и «как Бог на душу положит». Одни части войск наступают в направлении на Кремль, где засели юнкера, другие от центра по Мясницкой к Телефонной станции и Почтамту, по Покровке, по Никитской, к Арбату и Александровскому училищу, к Садовым.
На Мясницкой солдаты стреляют из-за угла в какой-то переулок, туда хочет пройти некий штатский человек, его не пускают, уговаривая: