Ну что? спросил хозяин быстрым шепотом.
Спит, ответил коридорный.
Чудеса! сказал хозяин. А паспорт правильный.
Только отмечено, что жена померла. Иван Матвеич звонил из полиции, велел присматривать. Ты того, держи ухо востро. Время, брат, военное.
Говорит одарю тебя, дай только дело сделать, сказал коридорный. Самовара не спрашивает
Вот, вот! подхватил хозяин и прильнул ухом к двери.
Но за дверью было тихо, и только чувствовалась та грусть, что бывает в комнате спящего человека.
Солнце медленно уходило из номера. Потом и совсем ушло. Иней на окнах посерел, стал скучный. В сумерки художник внезапно проснулся и тотчас кинулся к звонку.
Это ужасно! закричал он, как только появился коридорный. Ты меня не разбудил! А меж тем именно из-за этого дня мы и предприняли нашу страшную Одиссею. Представь же себе, каково было ей, беременной на восьмом месяце! Мы прошли через тысячу всяческих рогаток, не спали, не ели почти шесть недель. А море! А бешеные качки! А этот непрестанный страх, что, того гляди, взлетишь на воздух! «Все наверх! Готовь спасательные пояса! Первому, кто кинется к шлюпке без команды, размозжу череп!»
Так точно, сказал коридорный, оторопев от его зычного крика.
А какой был радостный свет! продолжал художник, успокаиваясь. Я при таком настроении духа, как давеча, кончил бы работу в два-три часа. Но что же делать! Буду работать всю ночь. Только помоги мне кое-что приготовить. Стол этот, пожалуй, годится
Он подошел к преддиванному столу, стащил с него бархатную скатерть, покачал его:
Стоит довольно твердо. Но вот что: у вас здесь всего две свечи. Надо примести еще восемь, иначе я не могу писать, Мне нужна бездна света! Коридорный опять вышел и долго спустя принес семь свечей в разных подсвечниках.
Одной нету, все по номерам, сказал он.
Художник опять заволновался, опять закричал:
Ах, как это досадно! Десять, десять нужно было! На всяком шагу преграды, низости! Помоги мне, по крайней мере, поставить стол как раз посередине комнаты. Мы увеличим свет отражения в зеркале
Коридорный потащил стол на указанное место, покрепче уставил его.
Теперь надо застелить чем-нибудь белым, не поглощающим света, бормотал художник, неловко помогая, роняя и надевая пенсне. Чем бы это? Белых скатертей я боюсь Ба, у меня куча газет, я предусмотрительно не выбрасывал их!
Он открыл чемодан, лежавший на полу, взял оттуда несколько номеров газеты, застелил стол, прикрепил кнопками, разложил карандаши, палитру, расставил в ряд девять свечей и все зажег их. Комната приняла
странный, праздничный, но и зловещий вид от этого обилия огней. Окна почернели. Свечи отражались в зеркале над диваном, бросая яркий золотой свет на белое серьезное лицо художника и на молодое озабоченное лицо коридорного. Когда наконец все было готово, коридорный почтительно отступил к порогу и спросил:
Кушать будете у нас али на стороне? Художник горько и театрально усмехнулся.
Дитя! Он воображает, что я могу в такую минуту есть! Иди с миром, друг мой. Ты свободен теперь до утра.
И коридорный осторожно вышел вон.
Часы текли. Художник ходил из угла в угол. Он сказал себе: «Надо приготовиться». За окнами чернела зимняя морозная ночь. Он опустил на них шторы. В гостинице все молчало. За дверью в коридоре слышались осторожные, воровские шаги, за художником подсматривали в замочную скважину, подслушивали. Потом и шаги стихли. Свечи пылали, дрожа огнями, отражаясь в зеркале. Лицо художника становилось все болезненнее.
Нет! вскричал он вдруг, резко останавливаясь. Сперва я должен возобновить в памяти ее черты. Прочь детский страх!
Он наклонился к чемодану, волосы его повисли. Запустив руку под белье, он вытащил большой белый бархатный альбом, сел в кресло у стола. Раскрыв альбом, он решительно и гордо откинул голову назад и замер в созерцании.
В альбоме был большой фотографический снимок: внутренность какой-то пустой часовни, со сводами, с блестящими стенами из гладкого камня. Посредине, на возвышении, покрытом траурным сукном, тянулся длинный гроб, в котором лежала худая женщина с сомкнутыми выпуклыми веками. Узкая и красивая голова ее была окружена гирляндой цветов, высоко на груди покоились сложенные руки. В возглавии гроба стояли три церковных священника, у подножия крохотный гробик с младенцем, похожим на куклу.
Художник напряженно вглядывался в острые черты покойной. Вдруг лицо его исказилось ужасом. Он кинул альбом на ковер, вскочил, бросился к чемодану. Он перерыл его весь, до дна, разбросал по полу рубашки, носки, галстуки Нет, того, что он искал, не было! Он отчаянно озирался по сторонам, тер рукою лоб
Полжизни за кисть! воскликнул он хриплым голосом, топнув ногою. Забыл, забыл, несчастный! Ищи же! Сотвори чудо!
Но кисти не было. Он пошарил по карманам, нашел перочинный нож, подбежал к дохе Разве вырезать клок меху и привязать к перу, к щепке? Но где взять ниток? Ночь, все спят его примут за сумасшедшего! И он яростно схватил с дивана картон, швырнул его на стол, сбегал в спальню за подушками, положил их на кресло, чтобы было выше сидеть, и, хватая то один, то другой цветной карандаш, с головой ушел в работу.