Виктор, тихо сказал я.
Ещё недолго осталось, минут двадцать, он говорил так, словно успокаивал но не меня, а себя.
И сразу же перевел взгляд на сцену.
Хорошо, я улыбнулся одними уголками губ и тоже стал внимательно смотреть на выступающую доярку.
Дородная женщина, очевидно, передовик производства судя по нескольким медалям, говорила уже минут пять, но слова её речи с трудом доходили до моего сознания. Всё же советский официальный язык был очень труден для восприятия, особенно в больших количествах это я ещё в Москве понял, когда пытался расслабиться под бубнёж телевизора. Привыкнуть к нему я так и не успел.
А в Сумах официоз ещё и разбавлялся суржиком. Перед командировкой я немного понервничал, ведь в УССР всё делопроизводство должно было вестись на двух языках, одним из которых был украинский, который я мог только пародировать. Но из памяти «моего» Орехова я извлек некоторые подробности украинизации города Сумы и успокоился. В реальности эта норма приводила к тому, что у народа были двуязычные документы типа паспортов, водительских прав или дипломов, а местные горисполком
и комитеты партии публиковали свои постановления на двух языках. В обычной жизни в ходу был русский язык, который серьезно разбавляли всякие «шо», «оце», «та», «такэ» и специфическое гэканье, а во вполне официальных документах встречался, например, забавный оборот «в такой способ». В общем, своеобразная южнорусская балачка с местечковым акцентом.
Мне, как приезжему «москалю», дозволялось говорить и писать на чистом русском. К тому же «мой» Виктор тоже слегка гэкал, от чего я не стал избавляться после вселения у него это получалось даже забавно и своеобычно. В его памяти я нашел воспоминания о том, как из него выбивали сумский суржик на курсе молодого бойца слава богу, не в прямом смысле, а в моральном. Но для восемнадцатилетнего пацана это были равнозначные понятия.
Я был уверен, что через полгода увезу из Сум весь набор молодого любителя суржика, и в Москве мне придется серьезно поработать над своим произношением, чтобы вернуть его в общепринятую норму и избавиться от того, что учеными называлось «фрикативным южнорусским 'г». Но это будет нескоро, а пока я отдался на волю провидения и местного диалекта, чтобы побыстрей стать тут своим хотя бы в первом приближении.
Расставленные буквой «П» столы, которые плотно облепили стоящие званные и избранные стульев не предполагалось. Блюд с закусками было много, но распределение подкачало на одном конце всё могло быть заставлено скупым набором фруктов, а на другом горами лежала мясная нарезка. Только что алкоголь официанты расставили более-менее равномерно, а наибольшее изобилие наблюдалось у перекладины буквы «П», где обитали секретари обкома и прочие официальные лица, включающие и моего полковника. Они, кстати, вкушали сидя в отличие от передовиков и передовиц.
Мне досталось место с краю длинной ноги «П», как раз рядом с мясным изобилием, в котором почетное место занимали разные виды сала. Я вспомнил заповедь про большую семью и постарался клювом не щелкать впрочем, закуска как раз спросом не пользовалась. У меня было ощущение, что за три с лишним часа собравшихся замучила жажда, поэтому пили они как не в себя, пьянели быстро, и то один, то другой выбывали из дальнейшего состязания. Кто-то уходил сам, кого-то уводили всё те же комсомольцы, которые, наверное, передавали бесчувственные тела персональным водителям для вывоза их по домам. В целом всё было даже благопристойно.
Соседей я не знал большинство были с производств и колхозов с совхозами, и они меня интересовали мало. Но компанию я поддержал даже выпил с одной женщиной, оказавшейся бригадиром на свиной ферме, которая начала было мне рассказывать про своих четвероногих подопечных, но её, к счастью, сразу же отвлекла соседка. В итоге моя рюмка она была больше похожа на стакан так и осталась наполовину полной, а я пользовался своим местоположением и дегустировал местное сало.
Со стороны самых главных звучали какие-то короткие речи и тосты, на которые собравшиеся реагировали одобрительными выкриками и опорожнением своих рюмок, но в смысл этих речей я не вникал. Всё моё внимание поглощало сало, которое оказалось выше любых похвал. В Москве такое не достать, и даже память «моего» Орехова не помогала «вспомнить» вкус этой еды они с матерью жили только что не впроголодь и мясо видели лишь иногда, по большим праздникам.
Гляжу, вы не пьете, раздался сбоку голос Макухина.
Я оглянулся. Бригадирша племенных хряков куда-то делась вместе с парой подруг, и рядом со мной образовалось пустое пространство, которое почему-то никто не торопился занимать, несмотря на соблазнительную близость к дефицитным колбасным изделиям. В эту пустоту и влился Макухин, который был уже навеселе, но ручку крокодилового портфеля сжимал твердо, а настроен, кажется, решительно. В свободной руке он держал стакан, наполненный прозрачной жидкостью, и вряд ли это была вода.
За знакомство? спросил он и резко протянул ко мне этот стакан, от которого знакомо резануло запахом спирта.
Я мысленно вздохнул, взял свою рюмку, аккуратно