Без Тузика жизнь совсем стала скучной и серой, как самотканый небеленый холст, из которого бабушка сшила Мишке штаны. То хоть с умной собакой можно было коротать длинные дни, какими они никогда раньше не были. В глубине сада или в сарае Мишка мог часами играть с Тузиком, отводя ему роль страшного и кровожадного африканского льва, о котором вычитал в книжке, а себя, конечно, превратив в опытного дрессировщика. И хотя собаке больше было по душе котенком ластиться к маленькому хозяину, все же Тузик, чтобы сделать приятное Мишке, послушно разевал пасть и громко рычал, повинуясь команде, прыгал в обруч, снятый мальчиком со старой кадки, и даже карабкался за ним по лестнице на сеновал, пропахший запахами луга и лета.
С наступлением холодов Мишкина жизнь вообще превратилась в сплошное мучение. Бабушка почему-то стала очень сердитой, неразговорчивой, только время от времени бросала на внука жалостливые взгляды да что-то бормотала себе под нос, чего Мишка, как ни старался, не мог разобрать. И в довершение всего она спрятала Мишкины ботинки единственную его обувь.
Других нету ботинок... и другой обувки никакой нету... эти беречь надо, чтобы в праздник Христов было что натянуть на ноги... стараясь не встречаться с Мишкой глазами, приговаривала бабушка, пряча ботинки в окованный железом громоздкий сундук. Ходить тебе все равно некуда и незачем, а дома можно и босиком... Хочешь носи в избе мои волнушки старые... В них хоть и пальцы наружу, а для дома сойдут... Мы-то с дедом обувку раньше больше за спиной, на палке носили, чем на ногах... Куда идем полуботинки, сапоги на палку и за спину, пришли к церкви али в гости надели! Уходить снова босые! Вот так-то!
Но Мишка знал, что бабушка оставила его разутым совсем не потому, что ей было жалко ботинок, а чтобы он со двора никуда не уходил. Дедушка сначала заступился, было, за внука, но потом почему-то быстро замолчал и даже не заикался больше об этом.
Хорошо, что дни, вроде, стали короче. Или это Мишка смирился немного, привык к ним? Пока встанут, позавтракают картошкой с солеными огурцами и сердитым, кусающим за губы луком, уберутся вместе с бабушкой в хате, глядишь, уже дедушка идет со двора, где он что-нибудь делал «по мелочи», как он сам называл свою ежедневную работу. Керосин давно закончился, подкупить его было негде, поэтому по вечерам жгли коптящую и потрескивающую лучину, которую дедушка по старому называл «царским огоньком».
Иногда днем, когда в доме никого не было, Мишка приносил из чулана свой клеенчатый портфель, доставал заветную книгу и усаживался с ней у окна, с волнением переворачивая выученные почти наизусть страницы о геройском Павке Корчагине. Но однажды его застала за этим занятием бабушка и пригрозила бросить книжку в печку, если еще хоть раз увидит ее в руках у Мишки. И в подтверждение своей угрозы размашисто перекрестилась. Поскольку бабушка очень редко прибегала к такой клятве, Мишка поверил, что книге грозит большая опасность, нужно быть еще более осторожным...
Но когда же пришло это тяжелое, гнетущее чувство неосознанной тревоги, что вот-вот на Мишку свалится новая, большая беда, от которой никуда ни уйти, ни убежать нельзя, как нельзя было ускакать на Порохе от войны? Может быть, тогда, ночью, когда, проснувшись и лежа с открытыми глазами, он услышал едва различимый шепот стариков? В другое время Мишка повернулся бы к стене, стал бы думать о чем-нибудь хорошем, чего так много было до войны, но его насторожили какие-то совсем новые интонации в бабушкином голосе. И хотя этот разговор был месяца полтора, а то и больше тому назад, Мишка и сейчас помнит каждое слово бабушки.
Позор-то какой! давясь слезами, шептала бабушка. Сроду в нашей семье даже близко ничего такого не было! И как теперь людям в глаза смотреть будем? Была семья, как семья... Слова плохого никто сказать не мог... А теперь что? Со двора носа высунуть нельзя! Того и гляди, что тебя словами, как навозом, закидают! Сама-то вернется, ей хоть голову в петлю суй! И вправду говорят люди, что душа чужая потемки! Как ни заглядывай в нее ничего не увидишь! Стыд-то какой! Позор на седую голову!
Дедушка только кряхтел и все уговаривал бабушку говорить потише: «Неровен час внучек проснется!..»
«А я и так не сплю, все слышу!» чуть не вырвалось у Мишки, но что-то все-таки заставило его промолчать. Шепот внизу не утихал, только Мишка, отодвинувшись от края печки, уже не вслушивался в причитания бабушки, а мучительно размышлял над услышанным. «О какой семье шла речь? Кому позор на седую голову? Какая «сама» вернется, чтобы сунуть голову в петлю?» Так ни до чего и не додумавшись, Мишка заснул, но тревожное ощущение чего-то страшного и неотвратимого не прошло и утром.
А через несколько дней после этого ночного разговора в сенях послышался приглушенный бабушкин вскрик, ее сердитый приказ снять что-то, что Мишка не расслышал, грохот упавшего ведра, и в комнату ввалился в заиндевевшей шапке и полушубке... отец! Живой, невредимый, с красным от мороза лицом и... веселый!
«Разве можно быть веселым сейчас? Война же идет, и мамы нету!» первое, что пришло Мишке в голову, но сказать этого он не успел. Радость встречи бросила его к отцу, заставила заплакать горькими, почти мужскими слезами, которые копил в себе мальчик все эти месяцы, равные по случившемуся большим и лихим годам.