Точно. Полезно! кивнул головой офицер.
Видите ли, товарищ лейтенант, в школе я учился, кое-что по-немецки понимаю. Но произношение у меня никуда не годится. Настоящие немцы совсем не так говорят, словно бы другой язык! Как бы мне, товарищ лейтенант, произношение выправить?
Дело возможное,- улыбнулся офицер. А ну, скажите-ка что-нибудь по-немецки.
Волжин старательно выговорил несколько слов.
Да произношение чистое,- усмехнулся лейтенант,- чисто русское. Вот, послушайте эти же слова на настоящем немецком языке
Так незаметно начался первый урок немецкого языка, за которым последовал второй, и третий, и четвертый.
Более старательного и более толкового ученика у лейтенанта Бокова не было. Тонкий слух позволял Волжину улавливать все те оттенки звуко-в, которые неузнаваемым делают одно и то же слово. Лейтенант Боков вошел во вкус преподавания и энергично командовал:
Глотайте концы! Середину слова жуйте, будто у вас каша во рту.
Какая каша, товарищ лейтенант? не выдержав, фыркал Волжин.
Крутая! Гречневая. Жуйте, а после разом выплевывайте.
Будто каша не понравилась?
Вот, вот! Энергично выплевывайте. Ну! Так, так!
Почти ежедневно слышались в землянке лейтенанта Бокова эти команды и выкрики Волжина, которому, как он шутил, никогда еще не доводилось жевать столько крутой каши и так много плеваться.
Волжин не гнался за многим: он хотел выучиться произносить, как заправский немец, всего лишь несколько фраз. У него был составлен особый списочек нечто вроде разговорника с довольно странным подбором целых
фраз и отдельных слов. Там были, например, такие фразы: «Ты с кем говоришь, осел?
Я тебя научу, как со старшими разговаривать, грязная свинья! В карцер!»
Лейтенант Боков был очень доволен своим учеником. Он разделял убеждение Волжина, что немецкий язык может пригодиться снайперу. Ведь ему, как и разведчику, нередко случается находиться очень близко к врагу или даже во вражеском расположении. В нейтральной полосе ночью снайпер может столкнуться с немецким патрулем Да мало ли еще всяких случаев бывает?
Лейтенант Боков не мог нахвалиться своим учеником, а Пересветов не видел в увлечении друга ничего хорошего, считал это «блажью».
К чему тебе немецкий язык?-басил он рассудительно. Бывает, стрелки из своих траншей с немцами переругиваются. Ну, тут интересно,
конечно, какое-нибудь немецкое словечко подпустить. Позабористее! А для снайпера такое развлеченье не годится. Наше дело тихое, молчаливое. Сидишь молчишь. Стрельнул-тем более помалкивай Нет, Вася, зря ты время тратишь. Не досыпаешь из-за этой немецкой учебы. И письма домой писать перестал. А мать, небось, ждет не дождется письмеца от тебя. Я вот отцу два-три письма в неделю посылаю.
При этих словах друга Волжин тяжело вздохнул. Время-то он нашел бы, но писать было необыкновенно трудно: тут он вступал в конфликт со своей совестью. Дело в том, что, не желая тревожить мать, он не сообщил ей, что попал уже на фронт, а написал только, что изменился номер их полевой почты: пусть думает, что он находится попрежнему в тылу, в полной безопасности так ей, полагал он, будет легче. Но ложь, пусть даже «святая ложь», как ее называют, была противна его натуре. Поэтому писать матери было для него так мучительно, и писать он стал действительно редко
Затишье, как всегда, кончилось неожиданно. Ночью батальон подняли по тревоге и перебросили в траншею на правый фланг участка, обороняемого полком.
Здесь Волжин и Пересветов поняли, что тот обстрел в пути, который солдаты называли «боевым крещением», и все те огневые налеты, которые бывали и в дни «затишья», все это еще не было настоящим боевым крещением. Настоящее боевое крещение начиналось только теперь.
Как было установлено позднее, противник ударил в стык двух полков силами трех батальонов пехоты, которую поддерживали артиллерия и минометы.
Бой начался на рассвете и закончился только к полудню. За это время гитлеровцы пять раз ходили в атаку.
Под прикрытием сильного огня минометов им удалось добежать почти до самого бруствера нашей траншеи. Тогда капитан Ивлев поднял свой батальон в контратаку. В облаках дыма и пыли, заволакивавших бруствер, выросли грозные фигуры со штыками наперевес. Завязалась рукопашная схватка.
За Родину! За Сталина! За Ленинград!- прокатилось вдоль бруствера в тишине, сменившей грохот стрельбы (теперь хлопали только отдельные пистолетные выстрелы, да иногда гремела ручная граната).
Рядом, плечом к плечу, дрались с врагом Волжин и Пересветов. Тут им пригодились приемы, которым обучали в запасном полку. Они кололи врага штыками и наносили сокрушительные удары прикладами. Оба были сильные и ловкие парни.
После короткой ожесточенной схватки уцелевшие немцы обратились в бегство.
К полудню все было кончено.
Сидя на ящике из-под патронов (много их освободилось в этот день!), капитан Ивлев вьг слушивал донесения своих командиров.
А что, как наши снайперы, Волжин и Пересветов? спросил он командира первого взвода.
На высоте! отвечал тот.- Оба дрались превосходно, в первых рядах. Я сам видел, как они колотили немцев. Лихо! Молодцы!