Рискованная тема, финал дырявый, как дуршлаг, но худрук, Иван Абрамович, решил попытать удачу население у нас притязательное, но хорошо забытое старое имеет повышенные шансы на успех только потому, что это уже классика, пусть и не очень успешная при своих современниках.
В зале играла французская музыка 30-х годов так Иван Абрамович собирается настроить уже ожидающих начала спектакля зрителей «на атмосферу».
Non, je ne regrette rien пропел я тихо, подпевая Эдит Пиаф.
Стоп.
Вот Александр̀ Владимир̀ович прошептал я, меняя курс к кубрику звукорежиссёра.
Не люблю лезть в чужую работу, но Эдит Пиаф, которая исполнила свою самую знаменитую песню в 60-е годы, это совершенно точно не в атмосфере пьесы 30-х годов.
Простой зритель, может, не заметит несоответствия, но если в зале критики, то есть риск, что завтра в околотеатральных кругах будут глумливо посмеиваться над нами, потому что важно всё от музыки до спектакля, до выдачи шуб с куртками, после.
Но я не успел решительно подпортить отношения со звукорежиссёром, потому что там уже был Иван Абрамович, распекающий всех причастных и непричастных. Он услышал мои шаги и резко развернулся.
Верещагин! воскликнул слегка полноватый дяденька. Ты почему ещё не на сцене!? Живо дуй туда, скоро начало! А у нас тут с музыкой трагедия С кем я работаю?! Кто все эти люди?! Почему мне нельзя вам ничего доверить?! Следить должен, за руку вести вас, бестолочи! Да вы понимаете вообще, как сильно подпортили нам репутацию? Эх, вы
«Нельзя обоср̀аться», мысленно настраивал я себя.
Музыка, пока я шёл по коридору, сменилась на некий популярный когда-то, в тридцатые, французский шлягер. Несомненно, он рвал чарты во Франции, поражая сердца и души уже давно мёртвых людей.
Я уже был на сцене и стоял на отметке, замерев как восковая фигура, в горделивой позе, с высокомерным выражением лица, когда снова случилась заминка.
Да что ещё? спросил я, перекрикивая громкую музыку.
Володя куда-то пропал, ответил механик сцены, вроде бы, Вадим.
Он стоял вне поля зрения зрителей и отвечал за передвижение всего, что должно двигаться, а также за полёт всего, что должно летать.
Кто-нибудь может отвлечься ненадолго и раздвинуть грёбаный занавес? донесся до меня экспрессивный риторический вопрос Пешкова.
Этот вопрос был хорошим и своевременным.
Наконец, появился право имеющий, а не тварь дрожащая, и дёрнул за рычаг импортного электродвигателя.
Занавес разъехался и обнажил актёрам яркий свет и самое страшное, что может увидеть актёр театра зрителей.
Свет слепил и не позволял разглядеть, что именно происходит в зале, но я быстро понял, что происходит что-то неправильное. Потому что музыка затихла, а из зрительского зала раздавались вопли, топот, хрипы и испуганная ругань.
Я приставил ладонь к глазам, чтобы избавиться от влияния верхнего освещения, и вгляделся в зал. Выпучив глаза, я отступил назад.
Всем не двигаться! крикнул я остальным участникам постановки. Тут что-то не так!
Зрители ломились в двери, а наша знаменитая на весь Питер железная лестница отчаянно скрипела, ведь по ней спешно взбирались десятки людей.
Но самое ужасное, что на выход ломились не все. Некоторые из зрителей колотили и кусали лежащих и вопящих людей, раненых и беспомощных.
Вот один