правлении Полиоркета жизнь бывших протеже Деметрия Фалерского вряд ли была такой уж легкой. Достаточно сказать, что главой школы был избран тот самый Стратон, который при дворе Птолемея был наставником наследного принца: такие связи обеспечивали успех. Обиженный Нелей удалился в свой родной Скепсис вместе с драгоценным грузом книг. Школа от этого очень пострадала. Потеря оказалась невосполнимой. Не то чтобы были забыты общие положения мысли учителя; напротив того, парафраз имелось сколько угодно, начиная с многочисленных трудов самого Теофраста, который все, что он привносил нового, своего, пышно облачал в аристотелевские одежды. Но у них больше не было, из-за своевольного решения Нелея, тех специфических выкладок, той цепи выводов, которая складывалась годами размышлений: характерный метод Аристотеля состоял в том, чтобы обращаться по прошествии времени к тому же самому предмету, по-новому его осмысляя, порой и опровергая первоначальные выводы; однако слушатели лекций и помощники в неустанной работе, из излишнего тщания, преклонения, а может, и осторожности, предпочли новые выкладки наложить на предшествующие слои, предоставив потомкам разбираться в сей благоговейной путанице. А на тот момент перипатетики ограничивались «формулировкой общих понятий», осужденные, как говорил в шутку такой знающий человек, как грамматик Тираннион, на беспрестанное наращивание пустых общих мест. По этой причине такие люди, как Зенон или Эпикур, который двадцатилетним пришел в Афины в год смерти Аристотеля, не обрели в итоге ничего, кроме наименее оригинальных произведений философа, тех, какие он сам в свое время обнародовал в канонической платоновской форме диалога.
Но то, что Нелей с чувством собственного достоинства удалился в Троаду, увозя с собой живое слово учителя, не могло остаться незамеченным, особенно если учесть, что у Птолемея Филадельфа созрел план создания всемирной библиотеки. Филадельф имел все основания ожидать, что этот план поддержит его бывший наставник, ставший главой перипатетической школы. Но добрейший Стратон мог только направить своего бывшего ученика, ныне монарха, к неуступчивому Нелею. К этому человеку немедленно было отправлено посольство, в надежде заполучить от него за деньги то, чем соученики не смогли завладеть во имя верности науке. Но Нелей провел посланцев царя Египта. Он продал им какие-то копии наименее значительных трактатов, множество трудов Теофраста, которые отнюдь не являлись лакомым куском, и прежде всего книги, принадлежавшие Аристотелю. Он поймал царских посланцев на слове, заверив их, что, да, у него имеется «библиотека Аристотеля», но именно его личная библиотека, книги, которыми учитель располагал и с которыми он, Нелей, хоть и с болью в душе, готов расстаться.
В Александрии обман раскрылся не сразу, и в каталогах царской библиотеки появилась запись: «В царствование Птолемея Филадельфа были приобретены у Нелея из Скепсиса книги Аристотеля и Теофраста».
VII Симпосион мудрецов
Момент был хорошо выбран, при разговоре присутствовали также Сосибий из Таранта и Андрей, начальники царских телохранителей, с которыми Аристей уже обсуждал эту проблему и заручился их поддержкой. Маневр был проведен так ловко, что можно предположить, будто Аристей нарочно проявил инициативу относительно перевода (имея в виду амбиции монарха, он был уверен в успехе), с единственной целью сей же час поставить вопрос о несоответствии такового начинания с тем обращением, какому подвергаются депортированные евреи.
Аристей не преминул воззвать к великодушию монарха, после чего умолк, ожидая ответной реакции. Когда беседа возобновилась, на какой-то момент показалось, будто она в точности повторяет ту, недавнюю, относительно свитков.
«Как ты думаешь, сколько их тысяч?» спросил Птолемей у Андрея (имея в виду евреев, а не свитки). И тот, с готовностью, показавшей, что вопрос отнюдь не застал его врасплох, ответил:
«Чуть более ста тысяч».
«Немногого просит у нас добрый Аристей!» заметил Птолемей с иронией, готовый тем не менее уступить, видя благосклонное отношение
платоновскую Академию перед тем, как присоединиться к мегарской школе своего учителя Стильпона. Менедем, прибывший по поручению правителя Кипра, не имел ни малейшего намерения вмешиваться в дебаты, воистину несколько экстравагантные.
«Какова вершина отваги?» допытывался Птолемей, или вот еще «Как сохранять нерушимым сон?», «Как умудряться думать только о хорошем?», «Как избегнуть боли?», «Как с надлежащим терпением выслушивать окружающих?», «В чем состоит наихудшее небрежение?», «Как жить в согласии с женой?»
Даже последний вопрос не лишил старых мудрецов присутствия духа. «Зная, что женский пол неистов и дерзок, ответил один из них, и, главное, стремится неудержимо к тому, чего желает, но всегда готов отклониться под влиянием ложного мнения, следует обращаться с женщиной, сохраняя холодный рассудок, и никогда не вступать с ней в пререкания. Прямой ложится дорога, когда возница знает, чего хочет. Призывая Господа, каждый может достойно управлять всеми сторонами своей жизни».