Едва я высказал свое пожелание относительно завтрака, как хозяйка гостиницы позвала парня лет восемнадцати-двадцати, явно служившего здесь в одном лице и посыльным, и помощником повара, и чистильщиком обуви. Он явился сонный на вид и получил от хозяйки приказ (несмотря на весьма выразительное позевывание, единственное проявление недовольства, на какое осмелился этот бедный малый) поймать несколько форелей на завтрак приехавшему господину и с этими словами она указала на меня пальцем. Морис (так звали рыбака), обернувшись, посмотрел на меня с таким невыразимым упреком, и во взгляде его читалась такая лень, что я почувствовал волнение при мысли о том, какую борьбу пришлось ему выдержать, чтобы подчиниться приказу и не впасть при этом в отчаяние.
Однако, заметил я, если рыбная ловля доставит слишком много хлопот этому малому (физиономия Мориса буквально расцветала на глазах по мере того, как моя речь принимала благоприятный для него оборот), если, повторяю, эта рыбная ловля
Хозяйка перебила меня:
Вот еще! Подумаешь! Дело-то всего на час: река в двух шагах отсюда. Ну-ка, лентяй, возьми свой фонарь и свою серпетку, добавила она, обращаясь к Морису, вновь впавшему в состояние вялой покорности, свойственной людям, которые обязаны в силу своего положения повиноваться, и поспеши.
«Взять свой фонарь и свою серпетку», чтобы пойти на рыбную ловлю!.. О, с этой минуты Морис был обречен, ибо меня охватило непреодолимое желание увидеть рыбную ловлю, на которую идут так, будто собираются вязать хворост.
Морис вздохнул: он справедливо рассудил, что ему больше не на кого надеяться, кроме Господа, а Господь так часто отказывал ему в помощи в подобных обстоятельствах, что вряд ли и сейчас сотворил бы ради него чудо.
И он с энергией, которую ему придавало отчаяние, схватил серпетку, висевшую среди кухонной утвари, и фонарь такой странной формы, что его следует описать отдельно.
Это был шаровой колпак из рога, круглый, как те лампы, какие у нас вешают под потолком в будуарах или спальнях, с приделанной к нему жестяной трубкой длиной в три фута, такой же формы и толщины, как палка от метлы. Поскольку этот шар был плотно закупорен, воздух к масляному фитилю, горевшему внутри него, поступал только через верхнее отверстие трубки, и фонарь не могли погасить ни ветер, ни дождь.
Вы, стало быть, идете? спросил меня Морис, взяв все необходимое и увидев, что я собираюсь последовать за ним.
Разумеется, ответил я. Такая рыбная ловля представляется мне весьма занимательной
Да уж, пробурчал он сквозь зубы, необыкновенно занимательно наблюдать за тем, как бедный парень барахтается по пояс в воде в тот час, когда ему следовало бы спать, по шею зарывшись в сено. А не хотите тоже взять фонарь и серпетку? Тогда вы примете участие в рыбной ловле, и это будет еще занимательней.
Возглас: «Ты еще здесь, ротозей!», донесшийся из соседней комнаты, избавил меня от необходимости ответить отказом на это предложение, в котором было столько же горькой иронии, сколько и желания предоставить мне возможность приятно провести время. В ту же минуту послышались шаги хозяйки гостиницы; ее появление сопровождалось глухим ворчанием, которое не обещало замешкавшемуся парню ничего доброго. Он, видимо, и сам понял это, ибо, опережая дальнейшее развитие событий, быстро распахнул дверь, выскочил наружу и, не дожидаясь меня, захлопнул ее за собой, настолько ему не терпелось обрести между своей ленью и гневом нашей милейшей хозяйки преграду в виде деревянного полотна в два дюйма толщиной.
Это моя вина, сказал я, открыв дверь и взглядом провожая свет фонаря, быстро удалявшийся и видневшийся уже в сорока шагах от меня, это я задержал бедного парня своими расспросами по поводу
рыбной ловли. Прошу вас, не браните его.
И я со всех ног бросился вслед за огнем фонаря, грозившим вот-вот исчезнуть.
При этом мной настолько владел страх потерять из виду свой драгоценный маяк, что я смотрел на него не отрываясь, а потому, не успев сделать и десяти шагов, споткнулся о свисавшие цепи нашей кареты и со страшным шумом растянулся посреди дороги, в конце которой горела моя путеводная звезда. Это падение, звук которого достиг ушей Мориса, не только не остановило его, а казалось, побудило его ускорить свой бег, ибо он понимал, что теперь ему следует опасаться гнева не только хозяйки, но и моего. Злополучный фонарь напоминал блуждающий огонек, настолько быстро он удалялся и так сильно подпрыгивал, удаляясь. Из-за падения я потерял около минуты, считая время, потраченное на то, чтобы встать и на ощупь определить, все ли кости у меня целы. Тем временем Морис значительно опередил меня, и я уже стал терять надежду догнать его; раздосадованный падением, испытывая боль от вынужденного соприкосновения моих коленей и левой скулы с мостовой, я сознавал необходимость двигаться медленнее, если в мои намерения не входило вновь оказаться в таком же плачевном положении. Эти отрывочные беспорядочные мысли, этот стыд, эта боль, кровь, ударившая мне в голову, вывели меня из себя: я остановился посреди дороги, топая ногами и выкрикивая звучным, хотя и взволнованным голосом, грозные слова, на которые я возлагал свою последнюю надежду: