Что касается самого маркиза, то друг его, великий гетман (Grand-general) Литовский, граф Огинский, прислал своего адъютанта, барона Гейкинга, с предложением поместиться у него (на что маркиз и рассчитывал).
Мы с Пюнсегюром пошли прогуляться по городу, а потом отправились в театр, где давалась опера-буфф, Le Chevalier de la Vieille-Roche, доставившая мне большое удовольствие. Возвратившись домой, мы нашли приглашение графа Огинского остановиться у него, чем тотчас же и воспользовались. Маркиз представил нас, с обычной для него неловкостью. Наконец то мы получили то, чего так долго были лишены: хороший ужин и хорошую постель; за то и выспались как следует.
Пятница, 21
У меня сегодня были с визитом очень многие и между прочим Гейкинг, которого я нашел человеком, умным и не лишенным философских идей. За обедом присутствовали две дамы, которые мне показались весьма милыми. Одну из них называли старостихой (starostica), потому что муж ее был староста, то есть губернатор. Это молодая женщина, лет двадцати, с фигурой, достойной Роксоланы. Пюнсегюр тотчас же пристроился к ней в роли Сулеймана. Другую даму называли подскарбиной (podscarbina), что значит жена казначея; настоящих имен этих дам я не знаю. Последняя была настолько же нежна и деликатна, насколько первая бойка и кокетлива. Говорили, что она очень добродетельна и холодна. Эти два эпитета в Польше всегда совмещаются, потому что в этой стране большинство женщин очень соблазнительны и легко доступны. Жаль только, что главным условием нежных отношений там часто является золото. Поэтому страсти в Польше так же редки, как и сложные интриги. Там не любят, в буквальном смысле слова, а сговариваются. Старостиха слыла тогда фавориткой графа Огинского; выйдя два года тому назад замуж за старосту, которому было запрещено пользоваться супружескими правами, она через несколько времени разошлась с ним и в ранней молодости стала пользоваться свободой и прерогативами вдовы.
Суббота, 22.
Утром я был у гетмана; это очень любезный человек, по вкусу и по привычке посвятивший себя свободным искусствам, к которым он очень способен, особенно к страстно любимой им музыке. Он очень хорошо играет на скрипке, на кларнете, на клавесине, на арфе и на гармонике. Мне он рассказывал об арфе, которую изобрел и к которой будет приспособлена флейта. Теперь он сочиняет оперу на польском языке, очень к тому пригодном; я с удовольствием прослушал один пассаж из этой оперы. Характер графа Огинского проявляется во всех его поступках не столько энергичным, сколько нежным и мягко-чувственным. Этим объясняется склонность его к частной жизни и к музыке. Он был бы более уместен в монархии, чем в республике; поэтому то конфедераты, как мне
кажется, более верят в окружающих его лиц, чем в него самого. На деле им руководит граф Коминский, человек тонкий, развязный, обладающий дельным, повелительным характером.
Перед обедом мы сделали визит вице-канцлеру. После кофе, явился русский посол, граф Штакельберг. Я видел его одну только минутку, но все-таки он мне показался человеком ловким, тонким, много пожившим и знающим людей. Затем барон Гейкинг предложил нам прогуляться в Саксонском саду, очень красивом; мы с Пюнсегюром согласились. Там было много дам, очень красивых, и в том числе, публичные женщины, более привлекательные, чем в других странах. С одной из них мы разговорились и она нас очень позабавила.
Воскресенье, 23.
В полдень, все мы, вместе с маркизом, представлялись королю, находившемуся тогда у обедни, в дворцовой церкви, очень простенькой. Да и вообще весь дворец некрасив.
Есть в нём несколько довольно больших зал, как та, например, в которой развешаны портреты всех польских королей, затем бальная или концертная, и наконец та, где мы ждали возвращения короля из церкви. Народу было много; почти столько же, сколько бывает в Ойль-де-Беф, в Версали. Когда король вернулся, то нас пригласили в соседнюю комнату, довольно большую, но темную, где мы и были представлены. Король стоял опершись на камин, он высок ростом, красиво сложен, обладает прекрасными икрами и благородным, полным достоинства и доброты лицом. Он принял маркиза весьма милостиво, а наш посол казался очень сконфуженным и смотрел в землю. Поговорив с ним несколько минут, Его Величество взглянул на нас, как бы желая, чтобы нас ему представили, но посол этого не понял и уже вице-канцлер догадался исполнить желание короля. У Пюнсегюра король спросил, не родственник ли он маршалу Пюнсегюру, писавшему о военном искусстве, а у меня не бретонец ли я (в виду первого слога моего имени).
Маркиз мог бы воспользоваться этим, чтобы сказать, что я его племянник и родственник министра иностранных дел, сообщить о моем положении в посольстве и месте, которое занимал мой отец. Но он ничего этого не сделал, что меня, признаться сказать, очень обидело. Через несколько минут король со свитой удалился. Такое смешение французских обычаев с польскими довольно оригинально. Пышные мундиры, и при них длинные усы, бритые головы; нам это не понравилось: точно два столетия соединены в одно. Новые моды, однакож, берут верх над старыми; дамы и иностранцы предпочитают французский костюм, да и король тоже.