Воскресенье, 7. К нему же.
Сегодня мы были во дворце, милый друг, для целования руки ее величества. Петербургский дворец довольно обширен, но в его внешности более великолепия, чем вкуса. Перед ним большая площадь. Что меня особенно удивило, так это то, что нам пришлось очень высоко подниматься по лестнице. Подробности опишу тебе в следующий раз.
Через Нормандеца, очень дружески ко мне относящегося, я сделал еще новое знакомство. Он представил меня г. Бемер , президенту коммерческого суда для немецких провинций. У этого добродушного немца очень симпатичная жена и три весьма любезные дочери; я, впрочем, видел только двух. Одна из них, говорят, будто бы англичанка, но в ней нет британской натянутости. Другая гораздо красивее и похожа на м-ель де-Гурнэ. По словам Нормандеца, это очень приятный дом и мы часто будем туда заглядывать по вечерам. Оттуда я отправился к гр. Андрею (Разумовскому), который просил меня придти, так как принимал сегодня лекарство и сидит дома один. Я у него пробыл до 111/2 часов. Граф Андрей, мой друг, человек действительно глубоко чувствующий; жизнь, которую он ведет, неблагоприятна для проявления этого качества, но он проявляет его в тесном кружке друзей. Мы разговаривали о любви, и он с интересом слушал рассказы о моих приключениях. Я, право, думаю, что он поможет мне переносить разлуку с тобою, хотя, конечно, заменить тебя в моем сердце не может.
Понедельник, 8. К нему же.
Сегодня утром, мой друг, я видел человека не совсем обыкновенного; это барон Сакен, саксонский посланник при здешнем дворе. Я встречался с ним, в обществе, не обращая на него особенного внимания, но теперь, благодаря различным отзывам о его характере, мне захотелось познакомиться с ним поближе. С первого взгляда он кажется простым, холодным и вежливым человеком; довольно высокий рост, красивая и характерная фигура, а особенно произношение, тотчас же обличают в нем немца. В разговоре его нет ничего пикантного; уединение он предпочитает обществу, может быть, потому, что наводит на всех скуку. Признаюсь, что в качестве молодого человека я так об нем до сих пор и думал. Но заметив, что он и в Петербурге, как в Москве, старается жить подальше от города и поближе к полю, что в его квартире царствует искусство и что при всем этом в нем незаметно никакой претенциозности, я должен был переменить свое мнение. Кроме того, об нем говорят как о хорошем наблюдателе, умеющем оценивать характеры выдающихся лиц. Я хочу сойтись с этим человеком и посмотреть, соответствует ли его характер тому понятию, которое я теперь о нем себе составил.
В четыре часа я вышел от барона Нолькена для того, чтобы сделать несколько визитов. Был у Фальконэ и проговорил с ним часа два. Он упомянул о своем переводе Плиния, который так раскритиковали. Фальконэ с большой твердостью защищался от критиков, но в то же время исправил ошибки, на которые они ему указали. Он дал мне, для прочтения, экземпляр книги с собственноручными пометками. Думаю, что он выпустит новое издание. Когда прочту, то сообщу тебе свое мнение об этом переводе.
Вторник, 9. Ему же.
Часть дня я провел за письмами. Сегодня отправлю тебе мой 7. Написал также к матушке, к м. де-Жюинье и в Москву, к кн. Долгорукому, камергеру Императрицы. Это очень достойный и порядочный человек, от которого я получил много любезностей. Он обладает кротким и добрым характером, потому что влюблен! Ты знаешь, мой друг, что для меня достаточно такого доказательства. Предметом его любви является супруга Захара Чернышова, злая и некрасивая, так что я ему не завидую.
Покончив с письмами, я провел вечер у гр. Лясси. Там встретил гр. Сакромозо, который сообщил мне новость о смерти Мальтийского Гросмейстера и о замене его Руанским Бальи. Только это еще не наверно.
Помнишь, мой друг, о знаменитом камне, привезенном в Петербург из Финляндии. Этот громадный камень, предназначенный для пьедестала статуи Петра I, не должен был обтачиваться, а между тем Фальконэ нашел его слишком большим для статуи, и велел уменьшить. Из этого вышли сплетни. Говорят, что Фальконэ боится, как бы пьедестал не привлек к себе большего внимания зрителей, чем самая статуя. Я не верю, чтобы он был способен на такую мелочность.
После ужина Нормандец говорил мне о своей любви к Шарлотте Бемер. Он желал бы избавиться от этой любви, так как Шарлотта кокетка. Ему не понравилось бы, однакоже, я полагаю, если бы кто-нибудь отбил ее у него. Это та самая девица, которую я видел прошлый раз и нашел похожей на м-ель Гурнэ. Нормандец сам признается, что он ревнив, так что он просто ее ревнует. Правда, что и он дает повод к ревности, расхваливая мне третью сестру, которую я еще не видал. Вот, мой друг, канва для приключений; но ты знаешь мои московские проекты и я подожду, чем они кончатся, прежде чем переходить к чему-нибудь другому. Кроме того, я не хочу серьезных связей, а это может кончиться чем-нибудь серьезным.
Среда, 10. Ему же.
Вернулся от Лессепса, где ужинал. Это очень милые люди; тон у них несколько буржуазный мы пели за столом но зато весело, а это главное. Был один молодой испанец, который мне сообщил, что Нормандец каждый вечер бывает у Бемер; значит, я не ошибся, считая его влюбленным.