Но такова та цена, которую нам придется заплатить за возвращение словам смысла.
Глава 1. Введение в эпистемологию города
Кэролин Стил и тест на урбанизм
Откуда берутся такие метафоры? Диктуют ли их сами города? И тогда Чикаго это действительно большой организм, Иерусалим текст, Нью-Йорк поле боя, Детройт (сломанный) двигатель, Пермь (в недавнем прошлом) театральные подмостки, а Пенза видимо, контейнер (с людьми и зданиями, но без денег). Если так, то задача исследователя вчитаться в город, увидеть за наслоениями повседневных рутин, неспецифичных элементов, случайных событий и вездесущих отпечатков глобализации то, что и составляет его собственную, скрытую от взгляда горожанина, «подлинную сущность».
Чарльз Лэндри: креативный урбанист посещает Монпелье
ХХ века Чарльз Лэндри создатель концепции «креативного города» и звезда урбанистического консалтинга сразу же разглядел в нем нечто большее:
Посещение Монпелье показывает, насколько легко может город поведать о своих приоритетах. Знак в аэропорту приветствует гостей на дюжине языков, что означает: «Монпелье международный город». По дороге в центр знаки рассказывают о планах посадки деревьев и создании велосипедных дорожек. По сути дела, тебе сообщают: «Монпелье экологический город». Дальше путь проходит через кварталы, где улицы носят имена Альберта Эйнштейна и Альфреда Нобеля. Вывод напрашивается: «Монпелье город новых технологий». На центральной площади стоит диагностический автофургон, провозглашающий: «Монпелье здоровый город». Действительно, как выяснилось в ходе бесед с городским руководством, ключевые стратегии Монпелье стать международным, инновационным, экологичным и здоровым городом [Лэндри 2011: 33].
Являются ли лица людей и названия улиц в равной степени знаками? Что позволяет Лэндри с такой легкостью их интерпретировать? К примеру, гигантское кладбище на въезде в Нью-Йорк (через которое проходит основная дорога от аэропорта JFK) это знак: «Нью-Йорк мертвый город»? Лэндри собрал свой коллаж знаков до или после того, как поговорил с пригласившими его в Монпелье городскими властями? И если бы он был не успешным городским консультантом, а русской туристкой, не владеющей французским (их отчетами о поездках в Монпелье пестрят видеоблоги), то на что он обратил бы внимание: на планы посадки деревьев или на количество иммигрантов на улицах?
Урбанист-интерпретатор свято верит в то, что у города есть своя собственная подлинная сущность, которую он может разглядеть в «знаках» и выразить в тексте. Но, возможно, верно как раз обратное: город не навязывает нам способов мышления о нем. У него нет никакой скрытой внутренней сущности, которая являла бы себя в метафорах его описания. Напротив, наши способы воображения предшествуют воображаемому. Тот язык, который мы выбираем для своего понимания города (и места этого города в мире), не берется непосредственно из самих городских реалий.
Жест и метафора: место Москвы в нарративе чиновника
с пространственной ориентацией, с противопоставлениями типа «верх низ», «внутри снаружи», «передняя сторона задняя сторона», «глубокий мелкий», «центральный периферийный». Подобные ориентационные противопоставления проистекают из того, что наше тело обладает определенными свойствами и функционирует определенным образом в окружающем нас физическом мире [Лакофф, Джонсон 2004: 118].
Пятнадцать лет назад мы с коллегами интервьюировали руководителей одного крупного
федерального ведомства, включавшего в себя более тысячи региональных и территориальных отделений «на местах». Практически все они использовали в интервью выражение «люди, там, в регионах [работают]». Но некоторые на этой фразе описывали рукой широкий круг, указывая в направлении регионов, видимо, расходящихся концентрическими кругами вокруг здания министерства. Другие показывали пальцем вниз: собственное рабочее место чиновника маркировалось ими как вершина пирамиды регионов, в которых подобно гномам в подземелье работают сотрудники региональных филиалов и территориальных отделений.
Оппозиции «верх низ» и «центр периферия» распространены в повседневных описаниях столичного города; они могут оставаться имплицитными или выражаться эксплицитно. Но можем ли мы заключить, что сама «столичность» Москвы заставляет говорящего применять к ней именно такую метафорику? Отражают ли эти ориентационные оппозиции некоторую подлинную сущность столицы? Ничуть. Лакофф и Джонсон указывают на нашу способность различать центры и периферии как на производную от нашей телесности, а не от реально существующих в пространстве периферий и центров. И даже если такое теоретическое решение кажется нам неудовлетворительным (поскольку поиск «эмпирических оснований» метафор в теле выглядит почти столь же неубедительно, как и обнаружение их в самом объекте описания), стоит выучить урок когнитивной лингвистики. Тот факт, что федеральный чиновник естественным образом воспринимает столицу в качестве абсолютного центра страны, характеризует не столько Москву, сколько картину мира и модели пространственного воображения определенной профессиональной группы.