Я медленно поставил сумку на землю. Я все делаю не торопясь. Я вообще медлительный, Данглар.
Я все делаю не торопясь. Я вообще медлительный, Данглар.
«Да уж я заметил», - хотел было сказать Данглар. Не склонен к определенности, не любит спешить. Но произнести это вслух он не решился, ведь Адамберг был теперь его начальником. Кроме того, Данглар его уважал.
Как и другие его коллеги, инспектор был наслышан о самых крупных преступлениях, раскрытых Адамбергом, и восхищался его уникальной способностью распутывать сложнейшие дела, однако инспектору казалось, что талант комиссара как-то не вяжется с другими чертами его характера, которые этот странный человек проявлял с самого своего приезда в Париж.
Теперь, глядя на него, Данглар чувствовал удивление, но не только оттого, что Адамберг медленно двигался и говорил. Поначалу Данглар был разочарован тем, какой невысокий и худой, хотя и крепкий, его новый начальник. В общем, ничего впечатляющего, особенно если учесть, что выглядел этот тип весьма неопрятно, не явился для представления коллегам в назначенный час, его галстук красовался на совершенно мятой сорочке, кое-как заправленной в брюки.
Но постепенно все сотрудники комиссариата стали подпадать под его обаяние, тонуть в нем, как в полноводной реке. Все началось с того момента, когда они услышали его голос. Данглару этот голос очень понравился, он успокаивал, почти убаюкивал. «Он говорит, будто ласкает», - заметила Флоранс, впрочем, бог с ней, с Флоранс, она же молодая девушка, и никто не станет нести ответственность за слова, произнесенные девушкой, кроме нее самой. Кастро вскричал: «Скажи еще, что он красавец!» Выра¬жение лица Флоранс стало озадаченным. «Постой-ка, мне надо подумать», - заявила она.
Флоранс всегда так говорила. Она ко всему подходила основательно и тщательно взвешивала
ради удовольствия терзать живое существо: Конечно, такое в незнакомом человеке заметишь не сразу, но обычно чувствуешь, что с ним что-то не так, он слишком много чего-то вырабатывает, в нем образовался какой-то нарост. Иногда оказывается, что это - жестокость, вы понимаете, что я хочу сказать? Нарост жестокости.
- Это не согласуется с моими понятиями,- произнес Данглар, - и как-то не очень вразумительно. Я не помешан на принципах, но все же не думаю, что есть люди, отмеченные каким-то клеймом, словно коровы, и что посредством одной только интуиции можно отыскать убийцу. Знаю, я сейчас говорю банальные и скучные слова, но обычно мы оперируем уликами и основываемся на доказательствах. И рассуждения о каких-то наростах меня просто пугают, потому что это путь к диктатуре субъективизма и к судебным ошибкам.
- Вы целую речь произнесли, Данглар. Я же не говорил, что преступников видно по лицу, я сказал, что у них внутри есть какой-то чудовищный нарыв. И я вижу, как гной из этого нарыва просачивается наружу. Как-то раз я даже видел, как он на мгновение выступил на губах одной юной девушки и исчез так же стремительно, как таракан, пробежавший по столу. Я не в состоянии заставить себя не замечать, когда в ком-нибудь что-то не так. Дело может быть в наслаждении, которое испытывает человек, совершая преступление, или в менее серьезных вещах. От кого-то пахнет тоской, от кого-то - несчастной любовью, и то и другое легко распознать, это витает в воздухе, Данглар. Но есть иное вещество, вырабатываемое человеком, и этот запах - запах преступления - мне, я думаю, тоже хорошо знаком.
Данглар поднял голову. Он чувствовал во всем теле странное напряжение.
- Не важно, что вы полагаете, будто можете заметить в людях нечто необычное, что вы видели таракана на чьих-то там губах и что вы считаете ваши впечатления откровениями, потому что это ваши впечатления, не важно, что вы думаете, будто человек может гнить изнутри, - так не бывает. Истина - она тоже банальна и скучна - состоит в том, что людям присуща ненависть, и это так же обычно, как волосы, растущие на голове. Каждый может, оступиться и убить. Я в этом убежден. Любой мужчина может совершать насилие и убивать, любая женщина способна отрезать ноги жертве, как та, с улицы Гей-Люссака, месяц назад. Все зависит от того, что человеку выпало пережить, и от того, есть ли у него желание утонуть в грязи самому и утащить за собой побольше народу. Вовсе не обязательно с самого рождения иметь внутри гнойный нарыв, чтобы в отместку за отвращение к жизни стремиться уничтожить весь мир.
- Я вас предупреждал, Данглар,- заметил Адамберг, нахмурившись и перестав рисовать, - после истории о глупой собаке вы станете мною брезговать.
- Скажем так, стану вас опасаться, - проворчал Данглар. - Не следует считать себя таким сильным.
- Разве это сила - видеть, как бегают тараканы?
С тем, о чем я вам рассказал, я ничего не могу поделать. А моя собственная жизнь? Да она вся состоит из потрясений. Я ни разу не ошибся ни на чей счет, я всегда знал, что происходит с тем или иным человеком: стоит он или лежит или, может, грустит, умный ли он или лживый, страдающий, равнодушный, опасный, робкий, - все это я знал заранее, вы можете себе представить, всегда, всегда! Вы понимаете, до чего это тяжело? Когда я в начале расследования уже четко представляю, чем оно закончится, я всякий раз молюсь, чтобы люди преподнесли мне какой-нибудь сюрприз. В жизни моей, если можно так выразиться, были только начала, и каждое из них, на миг наполняло меня безумной надеждой. Но тут перед глазами неизбежно рисовался конец дела, и все происходило как в скучном фильме: вы сразу догадываетесь о том, кто в кого влюбится и с кем произойдет несчастный случай. Вы все же досматриваете кино, но уже все и так знаете, и вам противно.