Так что вы делали в убежище? осторожно расспрашивал Ли Синь.
Там был дедушка, старичок, широко распахивая прозрачные глаза, с хорошо разыгранным простодушием говорила девочка Соня, и в тоне ее было издевательство. Так говорили дети в самых плохих фильмах.
Где?
В лесу, в норе. В глубине норы. Она округляла глаза и мелодраматически ахала. Он дал нам орешков.
Вы их съели
или что-то сохранилось?
Что-то сохранилось, сурово говорил мальчик Илья. После чего съели.
И что? заинтересованно, однако тоже очень фальшиво говорил Синь.
И с тех пор нас ничто не радует, не интересует, пояснял мальчик Саша, которому было семь, а говорил он как сорокалетний. Ничто не может нас теперь привлечь. И когда мы смотрим на вас, говорил он, не пугаясь, а именно расчетливо пугая, мы видим в углу его. Ааааа!
Он показывал пальцем в угол. Дети дружно ахали и хохотали. Ли Синь никому тут не был нужен со своей любовью, ему как бы говорили, что пошел бы он вон. Им было прекрасно в коллективе, они ни на что не жаловались.
Да-да, скучно говорил он. И он скалит зубы и говорит вам: выплюнь да разотри.
Он прекрасно знал этот рассказ. Он другого не понимал: откуда они знали? В школе им не читали этого.
Ты не понимаешь, вдруг серьезно сказал мальчик Сережа. Тебя тут не было.
То, что они называли Ли Синя на ты, было тоже неправильно. В Детском учили говорить на вы с незнакомцами.
Хорошо, меня не было, кротко соглашался Ли Синь. А вы были. Что теперь с вами не так?
С нами все хорошо, но вы же нас предали. Вы нас бросили, сказала Соня.
Теперь взрослые были у них во всем виноваты. На самом деле, разумеется, не виноват был никто, даже Скляров, но все чувствовали вину, а дети умело эту вину эксплуатировали. Они вымещали на взрослых странную вражду. Иначе говоря, это были первые дети в истории Полудня, которые видели во взрослых исключительно врагов, и сами назначили себя их врагами, и ненавидели все, что эти взрослые делали и могли предложить.
Вы другие, вы не такие, как мы, старательно объясняла Соня. Она была тут у них главный спикер. И не надо думать, что это Волна сделала. Это всегда так было. Мы это всегда чувствовали, но только теперь можем назвать.
Вы заблудились и нас туда же тащите, с видом вдумчивого карапуза цедил Мехмет, изображавший медлительность. Мехмет не был медлителен, Ли Синь отлично видел, что это быстрый, острый, жестокий мальчик. Но он как бы играл в том же плохом фильме роль туповато-рассудительного бутуза. Он даже казался толстым, надувал щеки.
Мы не дадим вам нас увлечь и вовлечь, добавлял Сережа. Мы дети Радуги, мы всем расскажем.
Эти дети отлично понимали, что никто их на Радуге не оставит, что дегуманизация зашла далеко, но не настолько же; но они пережили откат гораздо более жестокий и желали теперь откатить туда же весь мир. Они будут теперь расчетливыми, холодными антилидерами, они будут высмеивать любую инициативу, тормозить любое добро; с блистательным цинизмом будут они измываться над любым проектом. Они будут делать это из чистого наслаждения разрушать все, до чего дотянутся, потому что строить им скучно и пресно. Они не будут даже потреблять. Они будут антидетьми антирадуги, полной противоположностью отцам, и все это они будут проделывать под тем предлогом, что их бросили в лесу.
А между прочим, сказал Ли Синь, глядя прямо в распахнутые эмалированные глаза Сони. Между прочим, никто же не знает, кто слил топливо из аэробуса. Как это так получилось, что в аэробусе не было топлива.
Ну же конечно же это же сделали не мы, убежденно и невинно сказал Мехмет. Ну разумеется, не мы. С больной головы на здоровую. Ты сам же должен знать, что Таня просто не подготовилась.
Таня тут вообще ни при чем, отмахнулся Ли Синь. Что у вас за претензии к Тане?
Таня, вместо того чтобы спасать вверенных детей, вертела хвостом своим, с интонацией древней старухи, сплетничающей у подъезда, сказала молчавшая доселе Джейн, девочка очень решительная. Она заслуживает порицания вообще-то, было бы хорошо ее порицнуть как следует, чтобы было неповадно вертеть своим хвостом.
Порицание! завизжали они хором и так же внезапно успокоились.
И мы еще будем внимательно изучать вопрос, произнес Ли Синь со смутной угрозой, кто вообще погнал Волну. У нас нет однозначного вывода, кто ее погнал, но у нас есть совершенно точная информация, что эксперименты ни при чем.
Дети заулыбались и перепасовали друг другу это прямо вот чувствовалось дружное «Мы так и знали».
Мы знали, что мы у вас будем виноваты, пискнула Джейн. У вас в так называемом взрослом мире всегда виноват потерпевший.
Они не знали, не могли знать этих слов, им неоткуда было взять эту лексику анонимок.
Они не были новым поколением, вот в чем дело, новым в обычном смысле, теми, кто приходит на смену. Они были стариками, чудом дотянувшимися до молодых, воскресшими старцами из дворов
и подъездов, вот кем были они; злорадными стариками, которые теперь умеют не просто перемигиваться, а еще и считывать друг друга, видеть мозг соседа насквозь. Это были враги, и страшные враги. Им не хотелось строить новую землю, им вполне было достаточно не дать родителям сохранить старую. Это был самый деструктивный из новых культов, и непонятно было, какой старик с орешками их этому научил. Очень может быть, хотя никто этого не мог ни подтвердить, ни опровергнуть, что в недрах Радуги действительно таилась негуманоидная жизнь, не попавшая ни на какие сканеры; а возможно, они умели отводить глаза и наводить порчу. Но кто бы там ни был, этих детей научили срывать родительские замыслы и ненавидеть всех, кто старше двадцати; только прежние поколения не хотели брать родителей в свое будущее, а эти собирались не пустить их в свое прошлое. В них сидело страшное злорадство. Они ничего не умели, кроме этой своей телепатии, но их усмешек было достаточно, чтобы разрушить любое светлое будущее. А сделать с ними ничего было нельзя ведь они были дети, и вдобавок пострадавшие.