Давайте говорить начистоту. Знаете, что пишет Василий Яковлевич? Он пишет, чтоб я отговорил вас от этой затеи.
Я удивился.
Он одобрял меня и обещал помочь.
Да? Ну а пишет, чтоб я отговорил А я не знаю, как отговаривать, у вас вон такое упрямое лицо. И вы не интеллигент. Интеллигенту я сказал бы: брось это, друг мой; это нехорошо идти отдыхать туда, где люди устают больше, чем ты И это искажает хорошую идею единения с народом. Несомненно искажает. К народу надобно идти с чем-то твёрдо, на всю жизнь решённым, а так, налегке, потому что тебе плохо, не ходите. Около него вам будет ещё хуже.
Он выполнял данное ему поручение с видимой неохотой, я чувствовал это, мне было неловко, и я спросил не лучше ли мне зайти в другой раз?
Почему? встрепенулся Каронин. Нет, подождите!
Он осмотрел пустые стены комнаты и продолжал оживлённее:
Я как раз вот описываю историю одной колонии историю о том, как пустяки одолели людей и разрешились в драму
Повернулся к доске и сказал, поглядывая на исписанный лист:
«Общество имеет свои отрицательные стороны, да, люди пусты, раздвоены, без нужды толкаются, мозолят друг другу глаза и когда всё это надоест ищут одиночества. А в одиночестве человек преувеличивает всякое своё чувство, всякую мысль в сотни раз и в сотни раз тяжелее страдает от этих преувеличений», это говорит один барин в моей повести.
Отбросив листок в сторону, он усмехнулся, провёл рукою по лицу сверху вниз, смешно придавив себе нос, и встал, говоря:
Знаете зачем вам колония? Не нужно это вам. Ведь вы ищете идеального, смотрите придётся вам спросить себя, как уже теперь спрашивают многие и в том числе мой герой, я его не выдумал, это живой, современный, преувеличенный человек зрелище очень печальное, он сам каялся мне. Вот, и, снова порывшись в своих листках, он прочитал с одного из них: «Что идеального в том, если человек душу свою закопает в землю, окружив себя миллионами пустяков? Человек должен бороться против пустяков, уничтожать их, а не возводить в подвиг и заслугу». Вот о чём вам придётся думать, это наверняка!
Провёл в воздухе рукою длинную линию и разрубил её посредине убедительным жестом, а потом сморщил лицо, вздохнув:
К-колония эх! Ра́зве это нужно?
Более тысячи вёрст нёс я мечту о независимой жизни с людьми-друзьями, о земле, которую я сам вспашу, засею и своими руками соберу её плоды, о жизни без начальства, без хозяина, без унижений, я уже был пресыщен ими. А тихий, мягкий человек взмахнул рукой и как бы отсёк голову моей мечте. Это явилось неожиданностью для меня, я полагал, что моё решение устойчивее, крепче. И особенно странно даже обидно было то, что не слова его, а этот жест и гримаса опрокинули меня.
Маненков со́общает, что вы пишете стихи, покажите можно? спросил он спустя некоторое время, в течение которого дал ещё несколько лёгких ударов полуживой уже моей мечте. Мне и жалко было её и весело, что она оказалась такой слабой.
Стихи я потерял в дороге между Москвой и Нижним; история этой потери казалась мне очень смешной, я рассказал её Н. Е., желая ещё раз посмеяться над моими злоключениями и ожидая, что он тоже посмеётся.
Но он выслушал меня, опустив голову, и хоть я и не видел его лица, но чувствовал, что он даже не улыбнулся. И снова это смутило меня.
Посмотрев на меня исподлобья особенно пристальным взглядом, он тихонько сказал:
А ведь
могли быть изувечены. Стихов не жалко на память знаете? Ну, скажите что-нибудь.
Я сказал, что вспомнил: речь шла о зарницах, и была такая строка: «Грозно реют огненные крылья»
Тютчева читали? спросил он.
Нет.
Прочитайте, у него лучше
И почти шёпотом, строго нахмурясь, он проговорил знаменитое стихотворение; потом предложил читать ещё, а после двух-трёх стихотворений сказал просто и ласково:
В общем стихи плохие. Вы как думаете?
Плохие.
Он посмотрел в глаза, спросив:
Вы это искренно?
Странный вопрос: разве с ним можно было говорить неискренно?
Глядя в лицо мне славными своими глазами, он продолжал, уже не заикаясь:
Вот, недавно я прочитал очень хорошие строки:
С этой минуты мне стало казаться, что он обо всём говорит стихами и говорил он так, словно сообщал тайны, только ему известные и дорогие ему.
И уговаривал:
Вы читайте, читайте русскую литературу, как можно больше, всё читайте! Найдите себе работу и читайте! Это лучшая литература в мире.
Помню его поднятую руку, тонкий вытянутый палец, болезненно покрасневшее, взволнованное лицо и внушающий, ласковый взгляд.
Потом он встал, вытянулся так, что хрустнули кости, и глаза его устало прикрылись. Я ушёл, позабыв о колонии.
В следующий раз я встретил его на Откосе, около Георгиевской башни; он стоял, прислонясь к фонарному столбу, и смотрел вниз, под гору. Одетый в длинное широкое пальто и чёрную шляпу, он напоминал расстриженного священника.
Было раннее утро, только что взошло солнце; в кустах под горою шевелились, просыпаясь, жители Миллионной улицы, нижегородские босяки. Я узнал его издали, всходя на гору, к башне, а он, когда я подошёл и поздоровался, несколько неприятно долгих секунд присматривался ко мне, молча приподняв шляпу, и наконец приветливо воскликнул: