Вы попросили его от нее избавиться?
Да. Но он заявил, что это его достоинство, и мы не можем отбирать его у человека.
Естественно, пробормотал комиссар.
Данглар только развел свои длинные руки и вернулся в комнату. Уже почти месяц этот старикан, который, помимо прочего, требовал, чтобы его называли Васко да Гама, как будто и без того он не стал бельмом на глазу, выбрал в качестве своей летней резиденции скамью напротив. Он там ел, спал, читал и наплевывал рядом целые кучи оливковых косточек и фисташковой скорлупы. И уже по меньшей мере месяц комиссар оберегал его, словно тот был из фарфора. Данглар неоднократно пробовал выдворить Васко, чей контроль он находил не то чтобы подозрительным, но утомительным, и каждый раз Адамберг увиливал, говоря, что следует подождать и старикан сам уйдет с этого места. На дворе стоял уже июль, а Васко да Гама не только оставался на месте, но и притащил лакея.
Долго будем оберегать этого старика? спросил Данглар.
Он не наш, ответил Адамберг поднимая палец. Неужели он так вас раздражает?
Он мне дорого обходится. И он меня раздражает тем, что целый день бездельничает, глазеет на улицу и собирает кучу мусора, которую рассовывает по карманам.
Мне казалось, он что-то делает.
Да. Он берет веточку, кладет ее в конверт и убирает в портфель. Вы называете это делать что-то?
Это что-то, но я говорю не об этом. Я полагаю, что одновременно он делает что-то еще.
И именно для этого вы позволяете ему там оставаться? Это вас интересует? Вы хотите это знать?
Почему бы нет?
Действительно ли нужно тратить на это лето и кучу времени.
Почему бы нет?
Данглар вновь проиграл. Мысли Адамберга уже занимало что-то другое. Он играл листом белой бумаги.
Тут одно дело, Данглар, надо разобраться.
Адамберг, дружелюбно улыбаясь, протянул ему кончиками пальцев лист. Бумага содержала только три строчки, составленные из маленьких вырезанных букв, тщательно и ровно приклеенных.
Анонимное письмо? спросил Данглар.
Вот именно.
У нас их куча.
Это немного отличается: здесь никого не обвиняют. Прочитайте, Данглар, это вас развлечет, я знаю.
Данглар нахмурил брови и принялся читать.
4 июляМесье Комиссар,
Возможно, у вас и смазливая морда, но в сущности вы настоящий дурень. А что касается меня, я убил совершенно безнаказанно.
Спасение и свобода
X
Мило, не так ли? спросил он.
Это розыгрыш?
Адамберг перестал смеяться. Он раскачивался на стуле и мотал головой.
У меня не создалось такого впечатления, сказал он наконец. Эта штука меня очень интересует.
Потому что там сказано, что у вас смазливая морда,
или потому, что настоящий дурень?
Просто потому что здесь говорится обо мне. Вот есть убийца, если все это правда, и он что-то говорит. Убийца, который говорит. Который совершил тихое незаметное преступление, чем он очень гордится, но для которого оно бесполезно, если ему никто не аплодирует. Провокатор, эксгибиционист, неспособный не выставлять напоказ собственную грязь.
Да, согласился Данглар. Это банально.
Но в этом и трудность, Данглар. Можно надеяться на другое письмо, но он так же может и остановиться, решив, что хватит выносить грязь на всеобщее обозрение и будучи слишком осторожным, чтобы продолжать. Делать нечего. Решение за ним. Это неприятно.
Можем спровоцировать его. Через печать?
Данглар, вы никогда не можете ждать.
Никогда.
Это недостаток. Ответить значило бы уничтожить наши шансы на получение другого письма. Именно обман движет нашим миром.
Адамберг встал и посмотрел в окно. Он глядел на улицу и Васко внизу, который рылся в матерчатой сумке.
Васко нашел какое-то сокровище и прячет его, тихо заметил он. Спущусь-ка я на минутку, Данглар. Я вернусь. Снесите письмо в лабораторию и скажите им, что я держал его за верхнюю часть.
Адамберг не мог оставаться в помещении весь день. Ему нужно было двигаться, смотреть, наблюдать. Это помогало ему думать. Ставить перед собой задачу и решать ее в лоб он уже давно отказался. Его действия предшествовали мыслям и никогда наоборот. Так и с этим старым Васко да Гама. Его радовало, что тот все еще остается на своей скамье, но он не мог бы сказать почему. Он там был вот и все. А поскольку он там был, для этого должна была существовать веская причина. Однажды он узнает, какая, оставалось лишь ждать, что она проявится в свое время. Однажды, шагая куда-нибудь, он узнает почему.
Как, например, с этим письмом. Данглар прав это просто одно из многих анонимных писем. Но ему оно казалось странным и немного тревожным. Его не беспокоило, что его обзывают дураком, да и не удивляло нет, он часто сам называл себя так. Например, когда склонялся за компьютером или когда возвращался после двух часов ходьбы, неспособный сказать, о чем он думал. Или когда не мог сказать, идет ли буква G до или после K, без необходимости тихо проговорить про себя весь алфавит. Но что об этом может знать убийца? Очевидно, ничего. Необходимо, чтобы пришли другие письма. Эта проделка не шутка. Но он не смог бы сказать, почему. Убийство, совершенное где-то и о котором никто не знает. В настоящее время убийца высунулся, сочетая осторожность и хвастовство. Похоже на то. Одновременно у Адамберга возникло неясное ощущение, что он угодил в ловушку. Когда после прогулки он вернулся к комиссариату, то повторил, что нужно повысить внимание и что начинается нечто гадкое. «Постоянная осторожность, пробормотал он. G идет раньше K».