Ваше величество. Простите мою нескромность, но каким образом так случилось, что я до сих пор жив?
Полковник Сиракава, придя в сознание на руках моих офицеров, попросил найти Ваше тело под руинами строения и предать земле с подобающими генералу почестями. Когда Вас откопали мои казаки и морские пехотинцы, стало ясно, что Вы выстрелили из пистолета себе в лицо. Но, по-видимому, в результате контузии, рука подвела Вас. Пуля пробила лицевую кость и застряла в черепе, сзади, у шеи. Не затронув критически мозга и позвоночника. Извлечь ее хирургам удалось лишь с огромным трудом. Вас оперировали почти четыре часа.
Ёсинори-сан выжил?
Нет. Раны оказались смертельными. Сожалею, все остальные Ваши спутники тоже погибли в этом бою.
Счастливцы морщась от накатывающих волн боли, прошептал японец.
Ну, это как сказать. Время нашего первого свидания подходит к концу, генерал. Пора передавать Вас в руки ваших спасителей в белых халатах. Время им вколоть Вам морфий. Я надеюсь, когда Вы окрепните, Ясумаса-сан, у нас еще будет время поговорить по душам.
Ваше величество Позвольте попросить Вас об одной милости.
Слушаю Вас, генерал.
Я обязан искупить свою вину. Пожалуйста, прикажите принести мне револьвер с одним патроном.
Я обещаю Вам вернуться к этому вопросу после Вашего полного излечения.
Но, Государь
Давайте без «но», генерал. Вы мой пленник. А не гость. Вы находитесь в полной моей власти. И будьте добры, Ясумаса-сан, впредь не забывайте об этом. Как я понимаю, самурайские и европейские рыцарские нормы поведения, как и традиции, в таком случае практически совпадают, не так ли? Любые варианты бегства или сэппуку я Вам запрещаю. Извольте лечиться и ждать моего решения Вашей дальнейшей судьбы.
Разумеется, при этом я не возражаю, если Вы отправите подробный рапорт обо всем случившемся Императору Муцухито. Я с уважением учту его августейшие пожелания в отношении Вашей персоны, если таковые воспоследуют
Желаю Вам скорейшего выздоровления, генерал.
После извлечения из его тела трех «гочкисовских» пуль, штопки двух сквозных ран и здоровенного разрыва скальпа от касательного ранения над ухом, мало кто верил, что Семен Буденный надолго задержится на этом свете. Слишком много крови потерял, и при том, что даже одной из шести, попавших в него пуль, извлеченной из-под правой лопатки, могло хватить для летального исхода. Она прошла в нескольких сантиметрах от сердца, пробив легкое насквозь.
В иных обстоятельствах, дожить до рассвета после боя, ему было бы не суждено, но предусмотрительность полковника Спиридовича, оборудовавшего медблок в его поезде-дублере новейшим ренгеновским аппаратом, и настоявшего на включении в аптечный запас антибиотиков Банщикова, дала ему шанс.
Хотя операция прошла успешно, врачи хотели оставить Семена в госпитале Харбина. Фактически, как безнадежного. Но царь не позволил. Посчитав, что если еще один из его отважных спасителей обречён в скором времени умереть, по крайней мере, он, Николай, обязан лично поучаствовать в его похоронах
Истекали третьи сутки, как раненый метался в горячечном забытьи. Эскулапы пока ничего обнадеживающего не обещали. Но при этом не константировали
и ухудшения его состояния. Это радовало. Надежда теплилась. Почему-то Николай очень близко к сердцу принял судьбу этого простого русского воина, в бешенстве атаки дерзнувшего вскочить во весь рост и броситься с наганом и бомбочкой на пулеметы.
«Что это было? Безрассудство, слепая ярость, героизм?..
Конечно, героизм! Ведь он не знал, что подоспевшие с поезда-дублера морпехи уже устанавливают за валунами на фланге бомбометы, и засевшим в фанзе японцам генерала Фукусимы остается какая-то пара минут жизни. Он думал о своих товарищах казаках, прижатых к земле свинцовым ливнем. Двое из которых остались лежать там, в чужой маньчжурской земле Только, нет! Теперь в их земле. В нашей, русской»
Добравшись до своего вагона, Николай, не заходя в салон или кабинет, задержался у окна в коридоре. Облокотившись на поручень, он задумчиво провожал взглядом укрытый хвойным редколесьем каменистый склон, под перестук колес, проплывающий мимо в туманной дымке измороси. Мелкие капельки воды, змеясь и сливаясь, ползли вниз по стеклу, собираясь в струящиеся ручейки, рисующие на его полированной поверхности причудливые узоры.
«Скоро будем в Иркутске. И это хорошо. Хотя Мишкин телеграфирует регулярно, что в столице все под контролем, а наскоки матушки и дядюшек выдержаны, отбиты, и никаких авантюр за этим не воспоследовало, пора возвращаться.
И по моим уже соскучился ужасно. До скрежета зубовного. Да, пишут, что у них все хорошо и, что малыш, слава Богу, ничем не болеет, но к сердцу бумагу с буквами вместо них не прижмешь, не обнимешь»
Где-то впереди протяжный гудок паровоза стал тише и глуше. Стена гранитных валунов за окном придвинулась, и неожиданно все вокруг погрузилось в пахнущий дымом мрак. Тунель
Пара минут таинственной, грохочущей тьмы. И снова свет, скалы, сосны
«Алике написала, что Сергей с Эллой собираются в Гессен, а мамА, после общения с Мишкиным в первый вечер по его приезде, потребовала срочно подготовить для нее яхту к отбытию в Копенгаген. Ну, что же. Пусть лучше родичи демонстрируют нам свои «Фи» издалека, чем мучают истериками, страшилками и угрозами в Питере. Со временем все успокоится. А пугать нас не надо. Пуганые уже