"А как он отнесся к этой... дискуссии? Не обиделся?" "Он категорически отказался не только встречаться с экспертами для обсуждения своего проекта, но и комментировать их заключения, предоставив это мне. Ты мне слишком мало платишь, сказал он, чтобы еще подставляться всякой мрази." "А... ты ему платишь? - изумился красавец с царским именем. - Вот бы никогда не подумал..." "Нет, конечно, - в том же тоне откликнулся Мирон. - Он имел в виду то, что я ему обещал в случае заключения с ним контракта." "Его долю в случае реализации проекта?" "Ишь ты! Подскочил на стуле... Никакой конкретной доли я ему и не думал определять. У нас и договора-то никакого нет, раз этот дурак, как мне кажется, открыл свои know how. Просто я пообещал взять его на работу в поднимаемую компанию. А он категорически отказался. Не желаю, говорит, иметь дело с любой израильской или совместной компании." "Чего же он хочет за свою идею и работу над проектом?" "Он потребовал... чтобы ему пожизненно платили по тысяче долларов в месяц, вне зависисмости от прибылей и вообще от реализации проекта. Такой договор он готов подписать немедленно." "Но... его проект тянет на десятки миллиардов прибыли его владельцам!" "Он уверен, что ему не заплатят и доллара из любой прибыли и что его условия - максимум того, на что он может рассчитывать. Впрочем, сомневается, что получит и это." "Почему?" "По мере общения я выяснил, что он в Израиле не верит никому и ничему. Не любит людей, партии, государственные институты и чиновников, природу, овощи, фрукты, язык, манеру общения, климат, архитектуру, искусство, море. Без агрессии, но, по-моему, не менее тяжело, глубоко и безнадежно, чем арабы." "Психически больной? Как можно все это не любить!?"
Это ты больной, подумал Мирон, но вслух произнес: "Очень может быть. Но идеи его достаточно здоровы. А для нас с тобой это главное." 2.
Давид Зац вышел в просторную прихожую своего оффиса на семнадцатом этаже, кивнул элегантной секретарше за столом с умопомрачительным компьютером и нажал кнопку вызова лифта, дверь шахты которого выходила прямо в оффис.
На стоянке у отеля, целый этаж которого занимала фирма Заца, он вызвал к жизни свой "понтиак", опустился на мягкое сидение упруго просевшего лимузина и покатил по богатым улицам престижного города деловых людей. Человек, живущий в своей стране, ехал на своей машине по своей улице из своего офиса к себе на виллу
В его стране был установленный раз и навсегда порядок, при котором не было и речи о кражах или рекитерах, ночном шуме или автомобильных пробках. Здесь не было ни одного теракта, сотрясавших в последнее время вроде бы ту же страну, но для других. И вовсе не потому, что боевикам тут противостояло нечто электронное или суперактивное. Просто здесь жила и работала та самая элита, трогать которую арабам себе дороже. Взорви они в какой-нибудь Нетании, не говоря о поселениях, хоть десять школ, тут и ухом не поведут. Но ткни на этих ухоженных улицах но-жом хоть кота, последствия будут самые неприятные. Ибо именно тут, при любой расцветке кнессета, жили настоящие хозяева региональной сверхдержавы, способ-ной одним пальцем загнать в бутылку самых самоуверенных шейхов и их покровителей в любой сопредельной стране. Не смотря на счета в иностранных банках и умопомрачительные страховые полисы, у этих людей все было схвачено здесь, а отнюдь не на Уолл-Стрите. Им было, что терять вместе с Израилем.
Поставив "понтиак" в нишу под бетонным козырьком, Давид Зац вышел, мигнул пультом на закрывающиеся окна машины, потом на интерком виллы. Там тотчас что-то мелодично звякнуло, и дверь бесшумно отворилась ему навстречу. Хозяин своего дома и своей страны был встречен сначала неестественно высоко подпры-гивающей черной глазастой собачкой Долли, потом хрупкой энергичной брюнет-кой, которую он поцеловал в лобик с искренней лаской: "Шалом, Батья якара!" В глубине просторного холла он увидел обернувшуюся к нему в кресле перед панорамным телевизором дочь Зиву, с антресолей просторной лестницы ему улыбался старший сын Тони, а из комнаты младшего сына Биби доносилась му-зыка, под грохот которой немудренно прозевать кого угодно.
Картина семейной идилии была бы неполной без статной фигуры служанки На-таши, которая, сдувая со лба пот, торопилась закончить приготовление обеда для всей семьи на огромной американской кухне. Предпочитая домашнюю стряпню, Давид за пять лет привык к Наташиным блюдам и был вполне доволен давним выбором Батьей именно этой пожилой и обязательной женщины вместо какой-нибудь помоложе. Батья перебрала с десяток "русских", которые были бы рады поработать на таком престижном для эмигранток месте. Демократ черт-те в каком поколении, признанный активный борец за права человека,
включая "русского" и палестинца, Давид Зац неизменно улыбался Наташе при встрече, не возражал, когда ей каждый год повышали зарплату на два шекеля в час и вообще считал, что он лично внес свой весомый вклад в интеграцию алии в еврейское сообщество.
Служанка была на пять лет младше матери Давида. Ее отличала не только абсо-лютная честность и педантичность, но и удивительная неутомимость. На ней была не только кухня, но и уборка, стирка, глажка, наведение порядка в комнатах детей. Те, естественно, все кидали, где хотели, могли просыпать семечки на только что тщательно вычищенный ковер, поставить затребованный к себе в комнату мокрый стакан воды на только что отполированный служанкой стол. И вовсе не от злобы или агрессии, которых израильтяне почти поголовно изначально лишены. Так вес-ти себя принято у современной молодежи, свободной от мелких условностей. Для чего же еще нанимаются в такие семьи "русские" женщины? И кому какое дело до того, что эти женщины - рожденные свободными?.. 3.