Где-то позади добродушия, почти всегда несколько наигранного, россияне скрывают нечто, напоминающее хамоватость. Это качество а, может быть, это метод исследования? выражается очень разнообразно, главным же образом в стремлении посетить душу ближнего, как ярмарочный балаган, взглянуть, какие в ней показываются фокусы, пошвырять, натоптать, насорить пустяков в чужой душе, а иногда опрокинуть что-нибудь и, по примеру Фомы, тыкать в раны пальцами, очевидно, думая, что скептицизм апостола равноценен любопытству обезьян.
В. Г. Короленко и в каменном Петербурге нашел для себя старенький деревянный дом, провинциально уютный, с крашенным полом в комнатах, с ласковым запахом старости.
В. Г. поседел за эти годы, кольца седых волос на висках были почти белые,
под глазами легли морщины, взгляд рассеянный, усталый. Я тотчас почувствовал, что его спокойствие, раньше так приятное мне, заменилось нервозностью человека, который живет в крайнем напряжении всех сил души. Видимо не дешево стоило ему Мультанское дело и все, что он, как медведь, ворочал в эти трудные годы.
Бессонница у меня, отчаянно надоедает. А вы, не считаясь с туберкулезом, все так же много курите? Как у вас легкие? Собираюсь в Черноморье, едем вместе?
Сел за стол, против меня и, выглядывая из-за самовара, заговорил о моей работе.
Такие вещи, как «Варенька Олесова», удаются вам лучше, чем «Фома Гордеев». Этот роман трудно читать, материала в нем много, порядка, стройности нет.
Он выпрямил спину так, что хрустнули позвонки и спросил:
Что же вы стали марксистом?
Когда я сказал, что близок к этому, он невесело улыбнулся, заметив:
Не ясно мне это. Социализм без идеализма для меня непонятен. И не думаю, чтобы на сознании общности материальных интересов можно было построить этику, а без этики мы не обойдемся.
И, прихлебывая чай, спросил:
Ну, а как вам нравится Петербург?
Город интереснее людей.
Люди здесь
Он приподнял брови и крепко потер пальцами усталые глаза.
Люди здесь более европейцы, чем москвичи и наши волжане. Говорят Москва своеобразнее, не знаю. На мой взгляд ее своеобразие какой-то неуклюжий, туповатый консерватизм. Там славянофилы, Катков и прочее в этом духе. Здесь декабристы, Петрашевцы, Чернышевский
Победоносцев, вставил я.
Марксисты, добавил В. Г., усмехаясь. И всякое иное заострение прогрессивной, т. е. революционной, мысли. А Победоносцев-то талантлив, как хотите. Вы читали его «Московский сборник»? Заметьте московский все-таки!
Он сразу, нервозно оживился и стал юмористически рассказывать о борьбе литературных кружков, о споре народников с марксистами.
Я уже кое-что знал об этом, на другой же день по приезде в Петербург, я был вовлечен в «историю», о которой я даже теперь вспоминаю с неприятным чувством; я пришел к В. Г. для того, чтобы, между прочим, поговорить с ним по этому поводу.
Суть дела такова: редактор журнала «Жизнь» В. А. Поссе организовал литературный вечер в честь и память Н. Г. Чернышевского, пригласив участвовать В. Г. Короленко, Н. К. Михайловского, П. Ф. Мельшина, П. Б. Струве, М. И. Туган-Барановского и еще несколько марксистов и народников. Литераторы дали свое согласие, полиция разрешение.
На другой день, по приезде моем в Петербург, ко мне пришли два щеголя студента с кокетливой барышней и заявили, что они не могут допустить участие Поссе в чествовании Чернышевского, ибо «Поссе человек, неприемлемый для учащейся молодежи, он эксплоатирует издателей журнала Жизнь». Я уже более года знал Поссе и хотя считал его человеком оригинальным, талантливым, однако не в такой степени, чтобы он мог и умел эксплоатировать издателей. Знал я, что его отношения с ними были товарищеские, он работал, как ломовая лошадь, и, получая ничтожное вознаграждение, жил с большою семьей впроголодь. Когда я сообщил все это юношам, они заговорили о неопределенной политической позиции Поссе между народниками и марксистами, но он сам понимал эту неопределенность и статьи свои подписывал псевдонимом Вильде. Блюстители нравственности и правоверия рассердились на меня и ушли, заявив, что они пойдут ко всем участникам вечера и уговорят их отказаться от выступлений.
В дальнейшем оказалось, что «инцидент в его сущности» нужно рассматривать не как выпад лично против Поссе, а «как один из актов борьбы двух направлений политической мысли», молодые марксисты находят, что представителям их школы неуместно выступать пред публикой с представителями народничества «изношенного, издыхающего». Вся эта премудрость была изложена в письме, обширном, как доклад, и написанном таким языком, что, читая письмо, я почувствовал себя иностранцем. Вслед за письмом от людей, мне неведомых, я получил записку П. Б. Струве, он извещал меня, что отказывается выступить на вечере, а через несколько часов, другой запиской сообщил, что берет свой отказ назад. Но на другой день отказался М. И. Туган-Барановский, а Струве прислал третью записку, на сей раз с решительным отказом и, как в первых двух, без мотивации оного.
В. Г., посмеиваясь, выслушал мой рассказ об этой канители и, юмористически грустно, сказал: