Как войдешь в ее дом, так в прихожей сразу с удивлением замечаешь решил проверить я.
диковинную выбоину в стене в виде подковы, четко и ясно, будто давно заученный пароль, закончил лейтенант. То знаменитая отметина от жеребца Простора, принадлежавшего покойному князю. Некогда по молодости он завел его в дом, как Калигула своего коня в римский Сенат. Горячим был князь. Горячим и его жеребец, отметивший дом печатью удачи. И печать ту велено было хранить и подновлять.
Все знал француз!
И молодой княжне были представлены? решил не выпускать я из рук право пристрастного допроса.
Юной, чрезвычайно сухо ответил лейтенант и на очередном замахе саблей уточнил: Совсем юной Княжне Елизавете Николаевне был представлен на втором году ее отрочества.
Сколько ж вам тогда годов было? искренне полюбопытствовал я.
А меня княгиня еще успела поназывать «младенцем Евгением», ответил лейтенант. А покинули мы дом нашей благодетельницы в третьем году, девять лет назад, когда мне исполнилось семнадцать от роду
Я невольно вздохнул с облегчением.
Мне же довелось быть впервые принятым в доме княгини весной четвертого года, как бы успокоил я самого себя таким ответом, ибо, по счастью, оказалось,
что не пересеклись мы с французом по вполне естественным, а вовсе не по опасным мистическим причинам. Княгиня несравненна, а дочь ее ослепительна.
Француз опустил саблю, взглянул на меня подозрительно, если не сказать вернее прозорливо.
Волочились? столь же сухо и без обиняков спросил он.
Доводилось вздохнул я. Как же гусару иначе
Каюсь, преувеличил! Не был я еще тогда гусаром был как раз столичным хлыщиком с пушком на губе. Да и «волочился» громко сказано. Я дышать при ней рядом не смел, краснел, бледнел, забывая и по-русски и по-французски.
Бледная поволока вновь пронеслась тенью-позёмкою по лицу француза.
Вот оправдание убить вас без сожаления, строго, но не вспыльчиво проговорил он и, сжавши губы, с оттяжкой срубил еще пару веток. Пожалуй, довольно.
Что же так? с легковесным и, не скрою, лукавым недоумением вопросил я его, имея в виду первое.
Княжна Елизавета ангел во плоти, сказал француз, как отрезал.
Признаю немедля, отозвался я на сей «пароль».
и я был безумно влюблен в нее, еще будучи отроком проговорил француз, ничуть не бледнея и не краснея. Не смел и дышать при ней словно эхом откликнулся он на мое собственное воспоминание. Поздно жалеть. И довольно станет с вашего казака.
Не из желания успокоить вас напоследок, заметил я, рассудив, что грех теперь морочить гордого и честного француза, а просто из чувства долга скажу: в ту пору я оставался не менее невинен, чем и вы в те славные дни отрочества, хоть и был ненамного старше вас. И наши сношения с юной княжной вовсе не выходили за те пределы, за коими всякому христианину, а тем более юной деве, следует сломя голову лететь на исповедь в предвкушении строгой епитимьи. Вот мое слово дворянина!
Лейтенант взглянул на меня так, будто зашел в Кунсткамеру и увидел с порога презабавную невиданную зверушку. Ох уж это французское высокомерие! Оно одно вечный повод для вызова на дуэль любого француза разве только не жителя Прованса, для коего эта норманнская холодность не обычна!
Извинения приняты, с холодной улыбкой сухо сказал Нантийоль. А теперь пора!
Еще одно мгновение, невольно и я заразился его холодной сухостью, но, повернувшись к заложному покойнику и его «гробнице на скорую руку», справился с сердечным холодом и прочел короткую молитву: Упокой, Господи, убиенного раба Твоего имярека и прочих ныне убиенных рабов Твоих, за веру, Государя Императора и Отечество живот свой положивших, и прости им всякое согрешение вольное или невольное и даруй им Царствие Небесное.
Amen! отозвался француз. Обещаю, что прочту сию же молитву над вами, если желаете. Хотя и не вижу в ней толку.
Благодарю отвечал я, поворотясь. Отвечу вам искренней взаимностью. Начнем, пожалуй.
Но мы опять начали не тут же, с заминкой. Потому как француз вместо того, чтобы отступить на шаг и отдать саблей честь грядущему поединку, вдруг протянул мне руку.
Все же позвольте и мне напоследок взять миг перемирия, проговорил он по-русски уже без видимой холодности. Я еще раз окинул рассудком только что происшедшие события Вот вам моя рука. Я обязан предложить ее столь благородному противнику, как вы.
Вот вам моя. Взаимно, с радостью отозвался я.
И мы обменялись крепким рукопожатием. Что ж, дальнейшие проволочки были поистине излишни и непростительны. Мы отступили друг от друга на пару шагов, обменялись приветствием по артикулу дуэли и взялись за дело.
Уже по взятой им первой позиции и последовавшим двум коротким переходам, стало мне ясно, что противник мой и вправду очень искусен, а более всего коварен. Я у баснословных мастеров не учился, но в гусарских штудиях отметки не худшие получал да еще знал кое-какие казачьи и черкесские приемы, коих француз охватить не имел возможности.
Я снял с него пробу парой выпадов, он легко защитился, не сходя с места. От коротких, но резких движений у меня больно заломило битый затылок, и голова так закружилась, что я едва не клюнул в землю Постарались казачки! Да только на свои же головы! Я отступил. Противник вовсе не воспользовался моментом. Напротив, он опустил клинок и снисходительно, даже участливо покачал головой.