-- Год от году мудренее пишут...-- жаловался мне Яков Семеныч.-- И к чему?.. То же да скажи просто, а то и не доберешься, о чем печатано.
Поворотным пунктом в развитии Якова Семеныча была крымская кампания и наступившее за ней поступательное движение русской жизни. Старик упорно следил за каждым шагом вперед и про себя болел каждой неудачей и радовался общей радостью. Когда пришла воля, он еще глубже ушел в свое чтение и встречал каждую реформу новаго царствования с такой хорошей и чистой радостью.
-- Далеко шагнули, ох, далеко,-- говорил он, аккуратно складывая номер к номеру.-- Мы-то вперед, а во Франции нехорошо... Наполеон, конечно, умный человек, но хлопочет только о себе. Да... У нас лучше.
Пред круглыми очками Якова Семеныча, как в "зеркале гадания", проходили все политические и общественные деятели, и он по-своему делал оценку каждаго. Когда вспыхнула война за освобождение Италии, он даже перекрестился своим широким единоверческим крестом: не любил он католиков вообще и австрийцев в частности. Гарибальди являлся для него в ореоле национальнаго героя, и он преклонялся пред гением великаго народнаго вождя. Вот другое дело битва под Садовой или наше польское возстание -- Яков Семеныч искренно скорбел за напрасно пролитую кровь и племенную вражду.
-- Все это от необразования,-- задумчиво говорил старик, качая головой.-- И чего делят... Своя своих не познаша.
Вопросы национальнаго обединения и территориальных округлений, конечно, были заманчивы, но зачем столько напрасных жертв и народнаго бедствия. Поляков Яков Семеныч недолюбливал, это правда, но он вместе с тем, как человек, душевно болел за них. Другое дело война освободительная в Америке: в Италии Гарибальди, а там Линкольн. Прежде всего по человечеству законная война, и обойти ее никак нельзя -- это суд Божий, а не смута.
II.
Фельдшер Богдан Савельич тоже был читателем, но совершенно в другом роде: он любил почитать "роман" и непременно "роман" с благополучным концом, чтобы не разстраивать себя чужими несчастиями. В этих видах, прежде чем приниматься за чтение, Богдан Савельич пересматривал конец: если все благополучно кончалось, тогда он принимался за чтение. У него была своя библиотека, составленная из таких "романов", как "Юрий Милославский", "Таинственный монах", "Черная женщина" и многие другие, причем он имел привычку перечитывать любимых авторов время от времени. Длинный, худой, с бритым лицом, длинным носом и слезившимися глазами, он являлся полной противоположностью Якова Семеныча, как по наружности, так и по своему внутреннему облику, что, однако, не мешало быть им хорошими приятелями -- соединяющим звеном служило печатное слово. Фельдшер был большой спорщик и любил поговорить о таких вещах, о которых не имел даже понятия, как политика.
-- Легковерный вы человек, Богдан Савельич. Все у вас как-то вдруг, за здорово живешь, а политика вещь серьезная и требует строгаго размышления...
-- Да для чего она нам, ваша-то политика, Яков Семеныч?
-- Для чего?.. А вот для того самаго, чего вы не понимаете, Богдан Савельич... Умные люди знают, для чего она, а мы должны у них учиться. Когда будет весь народ образованный, тогда...
В последний раз я видел Якова Семеныча в семидесятых годах, вскоре после франко-прусской войны. Старик сильно изменился, похудел и даже как-то пожелтел -- благообразная старческая седина приняла неприятные желтоватые, лежалые тона. Замечательно сохранились у него одни зубы: в семьдесят лет все до одного были целы. Глаза притупились окончательно, и старик с трудом мог читать только через двои очки.
-- Скоро умру...-- спокойно заявил он при нашем свидании.
-- Что вы, Яков Семеныч, зачем умирать...
-- Нет, чувствую, что скоро конец... Да и пора, будет: аще же в силах -- восемьдесят лет, а там труд и болезнь.
В этой старческой немощи было столько безсильнаго и жалкаго, если бы она не покрывалась спокойствием и глубокой религиозностью. Вот Богдан Савельич, так тот боялся смерти и даже не любил говорить на эту тему. Яков Семеныч даже прилепил на стену под своим столиком с газетами лубочную картинку "Ступени жизни", где различные возрасты изображались восходящими и нисходящшии ступенями: внизу "младенец", потом отрок, юноша, наверху "зрелый муж", а потом опять книзу, где следовали "труд и болезнь", заключавшиеся костяной смертью с косой-литовкой.
-- Хотелось бы только дожить, чтобы посмотреть на Францию,-- говорил Яков Семеныч с невольной грустью.-- За что такая напасть на людей, а?.. Ведь это страшно даже со стороны подумать... Конечно, Бисмарк чрезвычайно умный человек и большой политик, даже можно сказать, много превзойдет самого Меттерниха, но все-таки... Несправедливо, вот главная причина. Конечно, и Наполеон кругом был виноват, еще тогда, в крымскую кампанию, был виноват, а нация-то все-таки великая. Да, великая нация Франция... Поправятся понемногу, а потом реванш -- опять кровь и кровь сугубая, как при Наполеоне I.
Мы долго беседовали с хорошим старичком о внутренней и внешней политике -- о восточном вопросе, о Средней Азии, о земстве, о новых судах, о народном образовании. Все его глубоко интересовало, и с прежней живостью Яков Семеныч болел и радовался общими вопросами.