узкий конверт, смятый и покрытый грязными пятнами. Евгений Васильевич даже вздрогнул, по форме конверта угадав, от кого могло быть письмо. Он бросился с письмом в свой кабинет, дрожавшими руками зажег свечу и с какой-то жадностью принялся перечитывать адрес. Да, это было то самое письмо, котораго он ждал целых три года. Вот этот неровный и тонкий женский почерк... К довершению всего, адрес был написан по-французски -- à Monsieur Е. Luginiue, и письмо дошло только каким-то чудом. Он бережно разрезал конверт и с замирающим сердцем прочел небрежно набросанныя строки: "Милый Коток, настоящее письмо служит прекрасным доказательством моей аккуратности и того, что я не забыла тебя... Забыт тебя -- это могла придумать только твоя пылкая фантазия. Скажу больше: я часто, очень часто вспоминала тебя и скучаю по тебе... Ты не улыбайся над последней фразой, потоку что я раз даже расплакалась, когда в нашем кружке пили за твое здоровье. Увы? из старых знакомых осталось очень немного... два-три человека, а остальные куда-то исчезли. Впрочем, все это в порядке вещей... Что ты делаешь, Котик? Скоро ли я услышу о твоих миллионах? Мне много-много нужно тебе сказать, на сейчас еду в театр. Целую тебя, моего Котика. Твоя Lea". Внизу была приписка: "Мой адрес тот же. Я оставлю свою квартиру только тогда, когда ты увезешь меня к себе на прииски... Еще и еще раз твоя Lea". В течение трех лет это было первое письмо, написанное по-французски, Евгений Васильевич перечитал его раз девять, пока не выучил наизусть. Ему все здесь было дорого, даже та милая ложь, которой были пропитаны, кажется, самые, буквы. Аккуратность поистине трогательная -- она ответила на двадцатое его письмо, ответила ровно через два года; она соскучилась по нем -- о, теперь она, наверно, не узнала бы его, если бы встретила на улице: ей много-много нужно сказать ему -- не о чем им говорить, как не говорили они ни о чем и в свои лучшие дни. Понятно было происхождение письма: Lea, вероятно, была несчастна и, по логике несчастий, вспомнила о старом друге. Он видел даже столик, на котором писалось это письмо, видел камеристку Barbe, которая относила это письмо, видел всю обстановку... А в центре всего стояла она, ее своей тонкой грациозной фигурой, удивительным лицом и вечным красивым безпокойством. Красавицей Lea не была, но была больше чем красавица... Сколько жизни, огня, остроумия и безумнаго веселья! На таких женщин нельзя сердиться, им все прощается, оне никого не любят, а зато многих губят с легкомысленной жестокостью. Да, и первым из них был Евгений Васильевич Лугинин. -- И все-таки милая, милая, милая...-- вслух закончил он эти размышления.-- Другой Lea нет. Он взял письмо, еще раз перечитал и поцеловал. -- Милая... единственная... несправедливая... На письменном столе в модной плюшевой раме стоял большой женский портрет. Это была капризная женская головка, прикрытая широкополой шляпой à иа Рембрандт. Евгений Васильевич долго, и внимательно разсматривал это лицо и, к своему ужасу, заметил, что начинает уже позабывать его. Знаете ли вы это страшное, ощущение, когда изменяет самая память а все покрывается забвением, как траурным флером? Да, благодать забвения... простая фотография, а живого лица уже не было. У Евгения Васильевича выступали слезы на глазах...
IV.
Девять часов. На террасе под стеклянным колпаком горят две стеариновых свечи. На столе холодный ужин. Евгений Васильевич не мог ни к чему притронуться. Полученное письмо подняло в нем целую бурю воспоминаний. Он никак не мог успокоиться; -- Позвать мне сюда Гаврюшку,-- говорит он кухарке. В некоторых положениях одиночество невыносимо. Оно гнетет, как могильная плита. Является страстная потребность видеть живое лицо, слышать живой голос. Гаврюшка уже спал в кухне и появляется на террасе заспанный, недовольный, готовый нагрубить. Евгений Васильевич наливает стакан водки и молча подает лукавому рабу. Гаврюшка несколько времени мнется, чешет затылок, а потом с каким-то ожесточением хлопает стакан залпом. -- Садись... -- Ничего, постоим. Спросонок Гаврюшка отличается некоторой недоверчивостью и смотрит на барина подозрительно. Барин, очевидно, заблажил... Это с ним бывает. -- Садись. У Гаврюшки свой кодекс приличий и свой хороший тон. Он колеблющейся походкой проходит через террасу и усаживается на ступеньку террасы, точно чувствует себя здесь безопаснее. Евгений Васильевич ходит по террасе и слушает, как Гаврюшка угнетенно вздыхает, потом зевает и трет рукой рожу, точно хочет снять с нея какую-то паутину. -- Тебе не стыдно, Гаврюшка, заваливаться спать ни свет ни заря?-- говорит Евгений Васильевич обиженно. -- В самый раз теперь спать, потому утром встаем с петухами... У
вас свои часы, барин, а у нас свои. Евгения Васильевича гнетет окружающая ночная тишина, и он никак не может привыкнуть к тому, что все около него засыпает в девять часов. Сам он ложится спать только в два часа утра. Пробовал спать, как другие, но из этого ничего не выходить. Его и без того мучила безсонница. В такия минуты он поднимал Гаврюшку и мучил его разговорами. -- Гаврюшка, ты глуп... -- Я-то?.. Нет, барин, ежели всякому другому столько ума, так с ним бы и способу не стало. От ума люди и с ума сходят... -- А как ты про меня полагаешь: умный я человек? Гаврюшка пристальпо смотрит на барина, щурит свои узкие глазки, улыбается и крутит головой. -- Ни к чему тебя не применить, Евгений Васильич: как будто и есть ум, и как будто и не совсем... -- Ну, ну, договаривай, каналья. Почему же не совсем?.. -- А вот по этому, по самому... Настоящий барин как должен со мной разговаривать: "Гаврюшка, ты опять пьян, каналья?" И сейчас в морду... А ты только обругаешься, а настоящаго ничего и нет. -- Драться я не могу... фи!.. -- Вот я и говорю, что у тебя неустойка. По видимости, точно, вся барская повадка, а душа короткая. Барин должок зверь-зверем ходить. Евгений Васильевич смеется над этим определением и наблюдает Гаврюшку. Настоящий дикарь, дикарь чистой крови, и дунет по-звериному, как полагается дикарю!.. Сейчас разговор начался в другом роде. Евгений Васильевич вынес портрет Lea и показал Гаврюшке. -- Вот, посмотри... Нравится?.. Гаврюшка долго и внимательно разсматривал портрет, даже повернул рамку и посмотрел, нет ли чего сзади, а потом равнодушно поставил его на стол. -- Ну что? -- А ничего.... И с рожи тонка, и плечи покатыя. По-нашему, не стоящая бабенка... Двух фунтов ей не поднять. -- Вот и вышел ты болван... Это знаменитая красавица, которая всех сводила с ума. Понимаешь?.. -- Красавица, говоришь? Гаврюпика фыркнул и, по привычке, закрыл свою пасть рукой. -- Да, красавица... ах, какая красавица, Гаврюшка!.. Она мне дорого стоит... Знаешь, сколько? Тысяч сорок... Если бы были еще сорок тысяч -- нет, все равно, не хватило бы никаких денег. Попимаешь? Сорок тысяч -- это два пуда золота... -- Два пуда? ловко... Да она и вся-то двух пудов не свесит. А что же в ей любопытнаго, барин, в этой самой девке?.. -- А все... Как она смеялась, как дурачилась! Жизнь... огонь... И никогда, никогда не была скучной, ни на одно мгновение. -- Развертная девка, по-нашему. Есть такия... с разговором. -- Да... И ничего банальнаго! Три раза она богатела и три раза разорялась. Скажет только одно слово: скучно! И конец всему... Пальцем не пошевелит и все пустит прахом. Потом на время исчезнет и снова появится, но ужо в другой обстановке. -- Откеда же она деньги брала? -- Доньги? Деньги сами к ней шли, Гаврюшка... Считали за счастье, если она их брала. Счета деньгам не было. -- Конечно, у денег глаз нет, да и господская дурь при этом самом... Другой бабе сколько ни дай, все ей мало. Бывало дело и у нас. Травншь-травишь деньги, точно в яму валишь, а она же тебя в трубу и выпустит. Наши приисковыя бабы тоже ловкия, и деньгами их не удивишь. Она же еще потом над тобой и смеется... Уверливы больно. -- Ничего ты не понимаешь, Гаврюшка... Нужно женщину брать разом. Нужно показать ей свое преимущество... Нужно овладеть ея волей, каждой мыслью, каждым желанием. Такой роман у меня был с Lea... Много было других женщин раньше, но те так, а эта одна. В первый раз я увидел ее в ложе Михайловскаго театра. Она сидела с каким-то гвардейским офицером... Как сейчас ее вижу... Сидит у барьера и никуда глазом не поведет. Львица... На ней было какое-то необыкновенное серо-розовое платье и такая же шляпа. В ушах солитеры... Волосы соломеннаго цвета, перчатки выше локтя... Он ей что-то говорил все время, а она отрицательно покачивала веером... Потом этот офицер застрелился. Он растратил какия-то казенныя деньги... да. Бывает... Я узнал через знакомых, кто она такая, и меня представили ей в тот же вечер. О, это был роковой вечер... Как теперь, вижу эти серо-зеленые глаза, полуопущенное верхнее веко, длинныя ресницы, тонкую шейку, маленькия уши и удивительные зубы -- это были не зубы, а две нитки жемчуга. Она редко смеялась и была особенно хороша, когда на лице у нея появлялось какое-то детское выражение. Говоря между нами, Lea была порядочно глупа... Евгений Васильевич совершенно забыл, что Гаврюшка не понимает и половины его разсказа. Но ему нужно было высказаться. Если бы не было Гаврюшки, он стал бы разсказывать стенам. Это была мучительная потребность. Гаврюшка выслушал до конца весь роман с Lea и несколько раз покачал головой. -- Растерзать ее мало, вот что!-- заявил он решительно. -- Ах, ты ничего не понимаешь...-- стонал Евгений Васильевич.-- Разве есть такия другия