Когда такую печь топят, дым сначала густо стелется по всей избе, и непривычному человеку трудно выдержать это даже сидя на полу, где меньше дыма. Но вскоре дым начинает столбом выходить через отверстие на потолке [дымницу]. Потолок и стены поверху совершенно черны от сажи и поблескивают, словно их покрыли черным лаком. Нижняя же часть стен, в человеческий рост от пола или чуть выше окон, совсем белая. Копоть садится и тут, но ее сразу же счищают, состругивают специальным скребком скобелем.
Та часть избы, в которой находится печь, называется карсина [женский угол], а другая, более просторная часть в обиходе называется силта, или просто пол. В старое время между ними ставили перегородку. Еще и сейчас иногда в некоторых домах можно увидеть бревно, которое проходит через весь пол и служит для той же цели делит избу надвое. И хотя теперь пол чаще всего настилают гладкий, без видимой границы между карсина и силта, старинные названия их сохранились.
Когда входишь в дом, то слева от двери видишь печь и карсина, справа силта и ткацкий станок. В избе нет никакой другой мебели, кроме стола и нескольких стульев. Здесь нет ни шкафов, ни сундуков, ни полок, ни горшков, ни кроватей и т. п., которые потеснили бы многочисленное семейство. Летом вся семья спит в холодных помещениях: сенях, амбарах, а зимой в избе. Для мужчин на пол настилается солома, на которую набрасывают шерстяную и сермяжную подстилку и подушки, укрываются они своими длинными сермягами или чем придется. Женщины, занятые хозяйственными делами, проводят большую часть времени на своей половине карсина с прялками, веретенами и прочим, тогда как остальная часть избы находится в распоряжении мужчин. В некоторых домах еще можно увидеть своеобразное сооружение под пологом, которое раньше встречалось повсеместно. Это обычная кровать с четырехугольным шатром из льняной ткани, плотно прикрепленной понизу к краям кровати, так чтобы комары и мухи не досаждали спящему. За четыре угла он подвешивается к потолку. Это место для спанья называется «уудин». Он очень удобен летом, поскольку спасает от комаров, которых здесь значительно больше, чем в южной Финляндии.
В противоположном от входа конце сеней зачастую держат молоко и небольшое количество продуктов, чтобы иметь все под рукой, когда садишься за стол. При каждом доме имеется несколько клетей и амбаров; у каждого из сыновей, особенно у женатых, своя клеть. В них хранят одежду и другие вещи, а летом спят. В ряде мест баню топят ежедневно, но другие довольствуются тем, что парятся два-три раза в неделю. Рюс заблуждается, утверждая, что мужчины и женщины парятся вместе. Я нигде не встречал такого. Мужчины всегда парятся первыми, а женщины после них. В поварнях, или по-здешнему «кота» , нет каменки. Деревянный пол отсутствует, и огонь разводят прямо на земле, а котел подвешивают на крюк.
В воскресенье 8 июля я дошел до местечка Кесялахти, которое относят уже к Карелии. Мальчишки у дороги бросали биту. Я остановился и стал наблюдать за их игрой.
Вскоре здесь же собралось несколько мужчин и один из них сообщил мне, что знает немало рун. Мы зашли в ближайший дом. Там же я записал руны от других собравшихся мужчин и девушек. Узнал о наиболее искусных рунопевцах этого края. Лучший из них жил за три четверти мили отсюда, в деревне Хумуваара, куда я, насквозь промокший под дождем, добрался к вечеру. Но рунопевца по имени Кайнулайнен не оказалось дома. Он был на сплаве. Братья Кайнулайнена заверили меня, что он на самом деле помнит много рун, и я решил подождать его. Понедельник уже был на исходе, а Кайнулайнен все не возвращался. Ожидание мое, однако, не было тягостным. Прекрасное местоположение дома у леса и дружелюбное ко мне отношение старой хозяйки матери Кайнулайнена и остальных членов семьи скрашивали его. С неизъяснимой отрадой ходил я по лесу, где покойный отец Кайнулайнена когда-то читал свои заклинания, обращенные к богам и богиням леса, и где в былые времена «девы Метсолы» показывались своим любимцам. Следует заметить, что в бытность свою старый Кайнулайнен был лучшим охотником этих мест. И по суеверным понятиям людей того времени, его охотничье счастье во многом зависело от благосклонности лесных богов, которых он, как никто другой, умел расположить к себе своими песнями. Эти песни перешли от отца к старшему сыну, но младший Кайнулайнен сын своего времени уже не считал их столь могущественными, какими они являлись для предков. Они были для него скорее святым наследием отца и напоминали ему детство. Чтобы читатель