Постоялец стоял возле ведра с водой, отхлебывая из кружки. Капли воды застряли в его бороде. И он вытер их большим клетчатым носовым платком. Поставив кружку на квадратную, сделанную из дуба дощечку, он спросил Клавдию Ивановну:
Вы сами носите воду из колодца?
Клавдия Ивановна отрицательно покачала головой:
Это делает соседский мальчик.
Постоялец понимающе кивнул. Он был в сером костюме, в свежей сорочке, при галстуке и в короткой соломенной шляпе канотье.
То, что он, будучи в доме, не снял шляпу, говорило о его плохом воспитании и немного покоробило Клавдию Ивановну. Впрочем, она ничем не выдала этого. И ничего, кроме любопытства, не было в ее глазах.
Это правда, что наши оставили Новороссийск? спросила она.
Вместо прямого ответа он вспомнил библию:
Правда сиречь истина Как сказано у Иоанна: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными»
Очень
ли это нужно?
Быть свободным? Сие понятие как мода. Никто не задумывается, нужна ли она. Ей просто слепо подражают.
Он говорил тихо. Но с какой-то едва заметной долей фальши, точно провинциальный актер, играющий роль человека, давно познавшего жизнь и уставшего от ее нелепостей.
А нельзя ли образумить людей? Клавдии Ивановне не хотелось, чтобы разговор окончился так быстро. Она должна разобраться, что за человек ее постоялец.
В истории человечества акция вразумления много раз имела место, но, увы, безуспешно. Вот и сейчас красные и белые вразумляют друг друга пулями, снарядами, саблями. А иногда попросту плетьми.
Я имела в виду совсем другое слова. Ибо сказано: вначале было Слово
Но сказано и другое: я глас вопиющего в пустыне Милая девушка, строгие, только очень строгие меры способны вразумить человечество. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается
Он повернулся и направился к двери в свою комнату, явственно давая понять, что не склонен продолжать беседу.
Спокойной ночи! проникновенно пожелала Клавдия Ивановна.
Он обернулся, на какое-то время задержался у двери:
Спасибо. Увы, профессия эскулапа не всегда позволяет осуществить это хорошее пожелание. Спокойной ночи и вам, милая хозяйка. Он открыл дверь, потом вновь обернулся. И, увидев, что она продолжает стоять на прежнем месте, спросил: Кстати, вы по смогли бы перепечатать для меня несколько страниц?
У моей машинки сломался лентоводитель.
Давайте я посмотрю.
Благодарю вас. Но я уже пригласила мастера.
«Странно, придя в комнату, подумала Клавдия Ивановна. Откуда он может знать, что у меня есть пишущая машинка? Ведь я никогда не печатала в его присутствии».
2. Записки Кравца
Мы захватили кипы этих газет и еще других, белоказачьих «Вестник Верховного округа». Газеты эти мы пустили на раскурку, потому что были охочи до табачка, а точнее, махорки, с которой подружились за трудные военные годы так же верно, как и с винтовкой, шинелью, седлом.
Кони разной масти, оставленные белогвардейцами, словно собаки, бродили по городу. Большими, обалделыми глазами глядели на опрокинутые повозки, тачанки, орудия. Будто в доме перед дальней дорогой, на улицах лежали узлы, чемоданы, корзины. Несметное количество! Железнодорожные пути были забиты эшелонами с фуражом, продуктами, снарядами
Мы сдавали охране пленных на Суджукской косе, когда прискакал нарочный и передал мне приказ явиться в штаб 9-й армии к товарищу Каирову.
Вечерело. Но небо еще фасонилось голубизной, хотя на нем уже, точно веснушки, проступили первые звезды. Земля, разморенная солнцем, парила. И воздух на улице был мутноватый, как в прокуренной комнате.
Каиров, с перевязанной рукой, разорванная кожанка внакидку хитро посмотрел на меня и спросил:
Как настроение?
За его спиной маленький и желтый, точно привяленный, человек, в очках со сломанной дужкой, монотонно диктовал машинистке:
Захвачено сорок орудий, сто шесть пулеметов, четыре бронепоезда, тридцать аэропланов Общее количество пленных составляет
Боевое, ответил я.
Добре. Дело для тебя есть.
Наконец-то.
Время пришло, сказал Каиров. Не зря же я тебя четыре месяца готовил. Посиди минут пять в коридоре. И добавил с улыбкой: Больше ждал.
Не знаю, почему он назвал прихожую коридором. Никакого коридора в этом барском особняке я не увидел. Двери с улицы возле них стоял часовой-красноармеец заглядывали прямо в широкую прихожую, выложенную цветным паркетом. На паркете тускнел пулемет. Усатый дядька протирал его ветошью.
В глубоком, обшитом золотым плюшем кресле небрежно, словно барин, сидел молодой парень. С толстыми губами, мясистым носом. Взгляд у парня был ленивый и немного презрительный. Он курил толстую вонючую сигару. Потом ему надоело дымить, и он затушил ее, вдавив в золотистую плюшевую обшивку.
Друг, сказал я, мебель портишь.
Буржуазную рухлядь жалеешь?! окрысился парень. И сморщился, и заморгал ресницами, словно в глаза ему угодило мыло.
Мебель не виновата, возразил я. Теперь она наша. Революционная
Рабоче-крестьянская.
Отвали! сказал парень. Ты мне свет застишь. И мешаешь сосредоточиться.
И он опять, уж, конечно, назло мне, ткнул в плюш кресла, правда, на этот раз загашенную сигару. Вывел какую-то закорючку. Возможно, расписался.