Тишина. У Анисимовны рот раззявлен криво, мухи пятнают щеки и глухо жужжат во рту. Макарчиха шагнула к кровати.
Долго пануешь, милая А я, признаться, зашла узнать, не будешь ли ты продавать свою хату? Сама знаешь девка у меня на выданье, хотела зятя принять Да ты спишь, что ли?
Тронула руку и обожглась колючим холодком. Ахнула, кинулась от мертвой бежать, а в дверях Алешка стоит белей мела. За косяк дверной цепляется, в крови весь, в иле речном.
А я живой, тетя не убивай меня я не буду!
Христа ради
Бог подаст!.. и зашагал мимо, сутулясь, путаясь в полах подрясника.
Возле речки в кирпичных сараях и амбарах хлеб. Во дворе дом, жестью крытый. Заготовительная контора Донпродкома 32. Под навесом сарая полевая кухня, две патронных двуколки, а у амбаров шаги и нечищеные жала штыков. Охрана.
Выждал Алешка, пока повернется спиною часовой, и юркнул под амбар (доглядел еще поутру, что из щелей струею желтой сочится хлеб). Брал в пригошню жесткое зерно, жевал жадно. Опамятовался от голоса сзади:
Это кто тут?
Я
Кто ты?
Алешка
Ну, вылазь!
Поднялся на ноги Алешка, глаза зажмурил, ждал удара, ладонями закрывая лицо. Стояли долго Потом голос добродушно буркнул:
Пойдем ко мне, Алешка! У меня есть пшеница пареная.
Успел доглядеть Алешка на горбатом носу очки тусклые и улыбку, совсем не сердитую. Очкастый зашагал, отмеряя длинными ногами, как ходулями, а Алешка за ним поспешил, спотыкаясь и падая на руки. В заготконторе вторая дверь по коридору направо с надписью:
«Помещается политком Синицын!»
Вошли. Очкастый зажег жирник, сел на табурет, широко разбросав ноги, а Алешке под нос потихонечку сунул горшок с пареной пшеницей и в полбутылке подсолнечное масло. Глядел, как двигались Алешкины скулы и на щеках его вспухали и бегали желваки. Потом встал и взял горшок. Алешка уцепился бородавчатыми пальцами за края. Всхлипнул, тряся головой.
Жалко тебе, жадюга?!.
Не жалко, дурья твоя голова, а облопаешься, издохнешь!
покажется очкастый.
Солнце перевалило через кирпичные сараи, когда встал очкастый. Вышел он на крыльцо и носом закрутил.
От тебя воняет, Алешка?
Я исть хочу буркнул Алешка и глянул на очки снизу вверх.
Сейчас мы сварим каши, но от тебя, Алеша Попович, все-таки воняет.
Алешка сказал просто и деловито:
Меня Макарчиха убивала, а теперь жарко, и в голове черви завелись
Очкастый побледнел и переспросил:
У тебя черви?
В голове!.. Грызут дюже
Алешка снял с головы перепревший от крови пук конопли, а очкастый заглянул в круглую гноящуюся рану на Алешкиной голове. Увидел, как из сукровицы острые головки кажут белые черви, и застонал, через крыльцо перегнувшись.
Алешка осмелел и сказал:
Ты вот чего ты мне их повыковыряй палочкой, а в дыру керосину налей Подохнут черви с керосину-то?
Очкастый заостренной палочкой выковыривал из раны склизких червяков, а Алешка скулил и перебирал ногами. С этих пор и установилась промеж них дружба. Каждый день приползал в заготконтору Алешка, жрал толокно из чашки, хлебал масло, ел много и жадно и всегда беспокойно ощущал на себе пытливо-ласковый взгляд.
Как-то пригнал Алешка лошадей в степь. Долго бочился, захаживал вокруг норовистой и брыкучей кобыленки, хотел репьи выбрать из гривы и счистить с кожи присохшую коросту. Щерила почернелые зубы кобыла, норовила куснуть или накинуть задом. Алеша изловчился-таки цап ее за хвост, а тут сзади голос:
Эй, Алешка!.. Будя тебе злодырничать. Наймайся ко мне в помочь?!. Буду держать за харч, ну, обувку там какую справлю.
Выпустил Алешка кобылий хвост, оглянулся. Стоит неподалеку хуторской богатей Иван Алексеев, смотрит на Алешку улыбчиво.
Пойдешь в работники, сказывай? Харч у меня, как полагается, настоященский Молочишко есть и все такое прочее
Не подумал Алешка, обрадовался работе и хлебу, напрямки брякнул:
Пойду, Иван Алексеев.
Ну, являйся с пожитками к вечеру! И пошел Иван Алексеев, мелькая слинявшей рубахой по кукурузе.
Голому одеться только подпоясаться. Ни роду у Алешки, ни племени. Именья одни каменья, а хату и подворье еще до смерти мать пораспродала соседям: хату за девять пригоршней муки, базы за пшено, леваду Макарчиха купила за корчажку молока. Только и добра у Алешки зипун отцовский да материны валенки приношенные. Табун пришел с попаса, а Алешка к Ивану Алексееву во двор. Возле стряпки расстелила хозяйка рядно, сели семейно на земле, вечеряют. В ноздри Алешке так и ширнуло духом вареной баранины. Проглотил слюну, стал около, картузишко комкая, а в мыслях: «Хучь бы посадила вечерять хозяйка» Не тут-то было. Рвет и мечет баба, чугунами гремит:
Ишо дармоеда привел! Он слопает больше, чем наработает. Провожай его, Алексеевич, с богом! Не нужен по теперешним временам!
Молчи, баба! Есть две отвертки знай посапливай! Это сам Иван Алексеев, бороду рукавом вытирая.
На том разговор и кончился.
Не впервой Алешке работать. В отца пошел въедливый на работу, с семи лет погонычем был, хвосты быкам накручивал.
Дня три пожил освоился, на мельницу с хозяйской снохой съездил, на покосе сено копнил. Ночевать устроился под навесом сарая. В первую же ночь пришел под навес хозяин, сказал, вонюче отрыгивая луком: