Но, помимо одиночества, подходит к концу и моя печаль. Меня огорчает, что Абдул никогда не узнает, что привело меня в его деревню. А впрочем, я все равно не смогу ему этого объяснить. Он никогда не прочитает этих записей. Даже если он их обнаружит после моей смерти, что само по себе маловероятно, и продаст какому-нибудь погонщику верблюдов, сомневаюсь, что они послужат большей цели, чем стать растопкой для костра в пустыне холодной ночью. Здесь никто не знает ни латыни, ни других романских языков. И каждый раз, когда Абдул видит меня за этими записями, он лишь удивленно пожимает плечами, понимая, что нечто важное заведомо обречено.
Эта мысль медленно убивает меня. Полная уверенность в том, что ни одному христианину никогда не удастся прочитать этих строк, сводит меня с ума и наполняет мои глаза слезами. Когда я закончу, я попрошу Абдула похоронить эти записи вместе с моими останками в надежде, что Ангел Смерти не забудет их доставить вместе с душой на суд к Всевышнему. Мне грустно оттого, что величайшим тайнам не суждено увидеть свет Божий.
А может, мне повезет?
Сомневаюсь.
Здесь, в этих пещерах Джабаль аль-Тариф, неподалеку от величавого Нила, щедро одаривающего своими водами неприветливую безлюдную пустыню, я молю Бога только о том, чтобы Он дал мне достаточно времени письменно объяснить свои действия. Сейчас я нахожусь так далеко от всех благ, которыми когда-то располагал в Риме, и, даже если новый Папа меня и помилует, знаю, что не найду сил вернуться в Божью отару. Я не смогу обходиться без доносящихся с далеких минаретов заунывных голосов муэдзинов, а значит, этой земле, столь радушно меня приютившей, суждено обволакивать меня своей тоской до последних дней.
Я нахожу утешение, пытаясь изложить события в том порядке, в котором они происходили. Я был непосредственным участником некоторых из них. О других мне стало известно много позже. Тем не менее, мой воображаемый читатель, упорядоченные, они помогут составить верное представление о величии тайны, изменившей мою жизнь.
Нет. Я больше не могу отворачиваться
не предвещало трагедии. Накануне у юной Беатриче было все: могущественный муж, бьющая через край жизненная сила, ребенок, которому предстояло вскоре родиться и продолжить благородный род своего отца. Опьяненная счастьем, она провела последний вечер, танцуя по залам дворца Рокетта и играя с любимой придворной дамой-компаньонкой. Герцогине были чужды проблемы обычных матерей. Она не собиралась самостоятельно вскармливать ребенка, чтобы не испортить форму маленькой нежной груди. Заботу о малютке было решено препоручить няне, которую выбирали со всей тщательностью. Ей предстояло учить дитя всему ходить, есть. Она, а не герцогиня должна вставать на рассвете, чтобы обмыть новорожденного и завернуть в согретые пеленки. Предполагалось, что ребенок и няня будут жить в Рокетте, в апартаментах, которые Беатриче старательно обставила и украсила. Для нее материнство было неожиданной, но радостной игрой, свободной от ответственности и переживаний.
Но именно здесь, в маленьком раю, созданном герцогиней для своего отпрыска, и произошло несчастье. В донесении брата Виченцо говорилось, что ближе к вечеру донна Беатриче внезапно потеряла сознание, упав на кровать в детских апартаментах. Она очнулась, но по-прежнему чувствовала себя плохо. У нее кружилась голова и мучили долгие и бесплодные приступы тошноты. Было неясно, что это за болезнь такая, но за рвотой последовали сильные схватки внизу живота, предвещая наихудшее. Сын иль Моро решил прийти в мир раньше, но никто не был готов к такому повороту событий. Впервые в жизни Беатриче испугалась.
В тот день врачи добирались до замка невообразимо долго. Акушерку пришлось искать за городскими стенами. Когда же все, в чьей помощи нуждалась принцесса, наконец собрались у ее постели, было слишком поздно. Пуповина, питавшая будущего Леона Марию Сфорца, уже обвилась вокруг хрупкой шейки мальчика. Она затягивалась на крошечной шее с неумолимостью удавки, пока не задушила дитя. Беатриче сразу же поняла: что-то идет не так. Ее сын, который еще мгновение назад предпринимал попытки покинуть утробу, внезапно замер. Сначала он сильно забился, а затем, как будто эта борьба его обессилила, обмяк и испустил дух. Эскулапы сразу же разрезали живот матери от бока до бока. А Беатриче корчилась от боли и отчаяния, зажав в зубах тряпку, смоченную уксусом. Все напрасно. Когда отчаявшиеся медики извлекли посиневшего младенца, он уже был мертв, а его ясные глазки остекленели. Малютка повесился в материнском лоне.
И как будто пораженная горем, не в силах справиться с неожиданным ударом судьбы, Беатриче покинула мир несколько часов спустя.
В своем донесении приор Банделло писал, что застал ее предсмертную агонию. Вся в крови, с кишками наружу, источая несказуемое зловоние, принцесса заговаривалась от боли и настоятельно требовала немедленно ее исповедать и причастить. Но, к счастью для брата Банделло, она умерла, не успев принять святых таинств...
Я повторюсь: к счастью.
Герцогине было двадцать два года, когда она покинула этот мир. Вифания знала о ее греховной жизни. Еще со времени Иннокентия VIII я сам неоднократно имел возможность читать и архивировать соответствующие документы. Тысячеглазой Канцелярии ключей и кодов папских государств, штаб-квартира которой находилась на холме Авентин, хорошо были известны люди такого сорта. Мы имели все основания полагать, что любой сколько-нибудь значимый документ, появлявшийся при дворе какого-либо европейского монарха, неизбежно попадал в наши руки. В Доме истины десятки чтецов непрестанно изучали бумаги на всех мыслимых языках. Некоторые сочинения были зашифрованы весьма изощренно. Тем не менее их расшифровывали, классифицировали по степени важности и отправляли в архив. Однако не все. Долгое время сведения о Беатриче дЭсте занимали особое место и хранились в отдельном помещении, куда лишь немногие имели доступ. Эти документы недвусмысленно указывали на то, что Беатриче была одержима оккультизмом. Хуже того, многие называли ее главным организатором магических ритуалов при дворе иль Моро. Речь шла о событиях в землях, традиционно подверженных самой порочной ереси, поэтому их никак нельзя было сбрасывать со счетов. Но тогда никто не обратил на это никакого внимания.