Толпа, которая сейчас постепенно заполняла школьный двор, отличалась суровостью и серьезностью. Здесь были добровольцы и мобилизованные. За оградой по мере прибытия зарегистрированных пропорционально увеличивалось количество зрителей и провожающих. Всхлипывающие девушки, встревоженные матери, сосредоточенные отцы. Я смотрел на них не без чувства некоторой гордости и превосходства: меня никто не провожал. Мы бродили с Кубой среди толпы в ожидании дальнейшего развития событий, ведь мы были уже солдатами.
Мы шли на восток в сопровождении нескольких красноармейцев. Группа наша была довольно многочисленной, разнородной и недисциплинированной. Безуспешными были просьбы красноармейцев сохранять порядок. Через некоторое время колонна растянулась на значительное расстояние; пересеченная местность и бесконечные повороты полевой дороги привели к тому, что сопровождающим стало трудно нас контролировать. Навьюченные багажом, многие быстро теряли силы. Мы с трудом пересекли забитое войсками шоссе, мой «императорский тракт». Непосредственная близость фронта и повсеместная толчея предопределяли выбор нашего маршрута.
С пригорка показалась моя деревня: белеющие цветущие сады, переходящие несколько выше в прямую линию белых хат с маленькими окнами и рыжевато-серыми соломенными крышами. Над всем этим господствовали две колокольни: куполообразная православной церкви и остроконечная костела.
При виде пестрой колонны из хат высыпали люди. Но догнали нас немногие: сопровождающие дали команду ускорить шаг. И прекрасно: не хочу никаких прощаний, не хочу все это переживать вновь. Размышления дезорганизуют, чувствительность ослабляет характер. Я бросил последний взгляд на нашу бело-голубую хатку с красной оконной рамой и вошел в узкий овраг. Успел заметить группку ребят и девчат, товарищей моих детских забав, которые махали руками и платками. Но и их я вскоре потерял из виду. Прощайте
Подъем, ребята, подъем!
Я поднял голову. Где я?
Куба уже ел.
Осторожнее! вскрикнул он, когда, поднимаясь, я сбросил лежавший на моей груди завтрак. Ешь, предложил Куба, жуя хлеб и вытирая рукавом испачканный кусок сала.
Рядом, у стены, были беспорядочно нагромождены школьные парты. Так, значит, мы спали в школе. Я поднялся. Ну и твердый же пол! Но времени ни на размышления, ни на умывание, ни на завтрак у меня уже не было, так как наши сопровождающие приказали собираться.
Нас разделили на отряды. Каждый из них возглавил красноармеец, а помощников выбрали среди наших.
Построились в две шеренги. Перед фронтом отряда встал наш командир. Представился: Криворучка. Такая смешная фамилия. У него была винтовка и вещмешок с сухарями, мешок-символ, о котором вскоре я буду петь: «и ранней порой мелькнет за спиной зеленый мешок вещевой»; на груди его висела какая-то медаль.
Во-от начал Криворучка, сделал пару шагов вперед фронтом, внимательно посмотрел на нас, как бы стремясь запомнить все лица, и проговорил протяжно: Да-а-а Затем неожиданно громко крикнул: Поспали немного?! Покушали?! А так как никто не отозвался, ответил сам: Значит, все в порядке.
Потом сообщил нам коротко, что до момента передачи нас польским властям («польским властям» это повышало в нас ответственность и приятно щекотало чувство национальной гордости) он будет нашим командиром, что первый армейский паек мы получим только в поезде, что мы должны быть стойкими, бдительными и т. п., затем сообщил нам приблизительный маршрут и закончил своим симпатичным «во-от».
Постепенно мы начинали чувствовать себя солдатами. Немного уставшие, но со все возрастающей надеждой на благополучное завершение нашего пути мы двинулись вперед. Отряд за отрядом, нога в ногу, обходя стороной деревни и хутора, мы молча проходили километры окольных путей. Еще нападали кое-где из засады вооруженные банды бандеровцев, а мы были для них лакомым кусочком. Шли на Гусятин. В жаркий полдень пересекли Збруч. На деревянном мосту мы попрощались с последней из провожающих сестрой Кубы, Марийкой. На этом берегу люди доброжелательные, сердечные. Оживился наш Криворучка,
он, видно, отдавал себе отчет в ничтожности огня своей винтовки в случае опасности. Мы расположились на лугу, недалеко от деревни Ольховце, ожидая дальнейших распоряжений. Утоляя жажду чистой, студеной водой, освежали усталые тела.
Но приказа не поступало. Так прождали до вечера.
Уже в темноте мы перешли на хутор и расположились на ночлег в обширном, без единого стебелька соломы совхозном овине.
Я спал рядом с Кубой. Мы долго делились впечатлениями о прошедшем дне. Наконец я услышал, что Куба протяжно захрапел. Я устроился поудобнее, чтобы последовать его примеру, и вскоре уже сладко спал.
Поезд остановили прямо в поле. Мы быстро погрузились. Нужно было спешить, так как грозила опасность налета и мы не могли нарушать расписание движения.
Познакомились с комендантом поезда, молчаливым улыбающимся человеком. После совещания с сопровождающими красноармейцами он крикнул громко и протяжно:
По вагонам!
Поезд тронулся. В вагон нас набилось много, слишком много. Двери были раздвинуты, однако проемы перекрыты поперечными жердями на всякий случай, чтобы никто не выпал. На почетном месте, около дверей вагона, расположился наш командир Криворучка. На крючке болталось его боевое снаряжение: мешок с сухарями, шинель и винтовка.