Но, словно этого было мало, узнал я и продолжение истории.
Сознание погружалось глубже, в самые темные слои чужой памяти. Туда, где кровоточила рана, теперь уже общая для меня и Михаила Кима тайна его рождения. Эта память не просто всплывала она пульсировала тупой болью где-то под ребрами этого парализованного тела.
Перрон станции Тихоокеанская. Заштатный полустанок Транссиба. Вечер, промозглый, с запахом угля и сырости. Мать пришла провожать его в армию. Сидит на облезлой деревянной скамье, ссутулившись, кутается в старую, выцветшую шаль. Руки дрожат то ли от холода, то ли от чего-то еще. В зубах сигарета «Прима». Она никогда не курила при нем. А тут дымит нервно, глубоко затягиваясь. Губы тонкая, бескровная щель. Раскосые Глаза смотрят мимо, в мутную даль, где тонут в тумане сопки.
Врать не буду, Миша что скучать стану, голос глухой, без выражения. Да и ты, поди, тоже не будешь. Чего уж там.
Он молчал. К восемнадцати годам он уже твердо понял: между ними пропасть. Или, вернее, никогда и не было моста. Так, два берега одной тоскливой реки.
Одно только она замялась, голос предательски дрогнул, ломая маску равнодушия. Одно ты знать должен. Перед тем как уйдешь. Правду.
И она рассказала. Ровно, монотонно, будто чужой некролог читала. Про себя
семнадцатилетнюю дуру, сбежавшую из этой дыры в Ленинград, за мечтой. Про то, как оказалась в Кронштадте, как устроилась на швейную фабрику при военно-морском судоремонтном заводе. Как работала, как училась в школе рабочей молодёжи.
А потом голос стал тише, слова падали тяжело, как комья мерзлой земли в могилу.
Зима. Темно. Возвращалась с занятий. Снег с дождем, ветер. Подворотня. Трое. В спортивной одежде, шапки на глаза надвинуты самоволка флотская, кто их там разберет Зажали рот. «Молчи, сука узкоглазая». Затащили в подвал
Что было дальше она опустила. Но память Михаила сохранила эхо липкий ужас, боль, грязь, унижение. Всё это было там, в ее сухих, обрубленных фразах, в ее пустом взгляде.
Я никому. Ни слова, она снова затянулась, выпустила дым. А через четыре месяца поняла. Что залетела. Собрала манатки и сюда. Обратно. В свою дыру.
Так он узнал. Сын насильника. Одного из трех теней в вонючем подвале. Безымянного «физкультурника». Отца своего он теперь знал вернее, не знал и никогда не узнает. Эта правда была хуже сиротства.
«Лучше бы молчала, дура», подумал я, Марк Северин, из глубины 1969 года, чувствуя, как чужое прошлое раздавливает меня своей безысходностью. Но она не молчала. Она добивала.
Наших корейцев никого не было тогда, всех в Среднюю Азию угнали. Да и не зналась я с ними особо. Одна с ребенком невесть от кого Позор. Только отец дед твой не отвернулся. Поддержал, как мог.
Грохот поезда, лязг буферов он приближался, готовый увезти Мишку из этого ада или в другой. Мать бросила окурок на рельсы, поднимаясь с лавки.
Ну вот. Теперь знаешь, сказала она так же ровно. Служи хорошо. Может, напишешь когда если захочешь.
Объятий не было. Поцелуев тоже. Просто посмотрели друг на друга. Долго. Пусто. Потом Мишка подхватил тощий вещмешок, повернулся и вместе с другими призывниками, пошел к обшарпанному зеленому вагону. Не оглядываясь.
Эта «правда» ничего не объяснила. Пропасть между ними была всегда. Теперь он просто увидел ее дно.
Ему было почти девятнадцать. Ей тридцать семь.
Он служил во Владике. Морпех. «Черный берет». Звучит гордо. Там, в армейской дури и муштре, вдруг прорезался талант. Сила, злость, упорство всё пошло в борьбу. На дембель уходил чемпионом Тихоокеанского флота по вольной.
А мать исчезла. Через полгода службы пришло письмо. Короткое, на вырванном из тетрадки листке. Пара абзацев про разное-неважное. И в конце: «Прости, сынок. Я уезжаю. Свою жизнь строить. Ты уже взрослый, дальше сам справишься. У каждого своя дорога к счастью». Подписи не было. Только инициалы.
С Рустамом, наверное. Куда еще ей было деваться? На его Волгу. За ту самую «каменную стену». Может, и нашла свое кривое счастье.
А Мишка Вернулся на гражданку а куда? Дома нет. Матери нет. Только спорт. Тренеры заметили, подсуетились Москва, институт физкультуры, сборная.
Так он и взлетел. Михаил Ким. Сын безымянного насильника и женщины с искалеченной душой. Взлетел высоко. Чемпион округа, олимпийская надежда Яркая вспышка на советском спортивном небосклоне.
Чтобы потом так же стремительно рухнуть. На больничную койку. Со сломанной шеей. С чужим сознанием в голове. Финал достойный этой истории, не правда ли? Ирония судьбы, мать ее
ГЦОЛИФК Институт физкультуры был не просто вузом. Это был Олимп по-советски. Фабрика чемпионов. На лекциях рядом с тобой мог сидеть рекордсмен мира по штанге, в столовой за соседним столом олимпийский чемпион по хоккею. А уж бывших звезд, переквалифицировавшихся в тренеры, и преподаватели, было как грязи. Жили не будущим, как в обычных институтах дипломами и распределением, а настоящим. Сборы, соревнования, поездки за бугор пусть и под присмотром «искусствоведов в штатском». Спорт в Союзе был больше, чем спорт. Это был фронт идеологической войны, и они были его гвардией. Их победа победа строя. Их проигрыш лучше не проигрывать. Кормили по спецпайкам, одевали лучше других, селили в отдельных номерах. Они были элитой. Витриной. И знали это. Цена побеждать. Всегда. Любой ценой. Каждая золотая медаль гвоздь в гроб мирового империализма и триумф строителей коммунизма. Коммунизм так и не построили, а вот медали ковали исправно.