Так что, спрашиваю себя, движет солдатским порывом? Да никакой призыв «За Родину, за Сталина!» не бросил бы наш батальон в ту отчаянную ночную атаку. Я называю это чувство естественным патриотизмом.
Почему такое потрясающее патриотическое чувство в народе вызвала речь Сталина 3 июля 1941 года? Я думаю, из-за обращения «братья и сестры». Суровый, жестокий и непреклонный вождь обратился к народу за помощью, если хотите, показал слабость: без вас всех мы не выстоим. И народ ответил доверием вождю. Доверием даже тех, кто совсем недавно жестоко пострадал от режима.
И опять я к частностям. Однажды мы испытали такое чувство доверия к организации, ну уж никак не подходившей для нежных чувств. Уполномоченным «Смерша» у нас был старший лейтенант с очень подходящей для его ведомства фамилией Крамсалов. Красавец под метр девяносто, всегда в безупречном мундире и до блеска начищенных сапогах, вежливый и холодный. Понятно, его все обходили стороной. Мы его почему-то прозвали «веселым дядей».
Поступил приказ сформировать в нашем батальоне взвод разведки. И, понятно, это не могло пройти мимо уполномоченного «Смерша» все же в тылы немцев предстояло ходить. И стали нас по одному вызывать к «веселому дяде». Первым вызвали Лешу Пронкина. Из своих 3035 лет, наверное, половину он сидел. Уголовное прошлое Леши включало побег через тайгу и испытание штрафной ротой. Человек он был храбрости отчаянной, а при всяких вылазках сливался с местностью, как кошка. На его счету уже было несколько «языков», и, думаю, только сомнительное прошлое помешало ему получить Героя.
Вернулся Леша от «веселого дяди». Молчит. Кто-то все же спросил: «Ну, и что?» «А ничего, улыбнулся Леша, на вас буду доносить. Так что языки не распускайте, а то ишь вздумали товарища Сталина обсуждать». Мы в самом деле обсуждали Верховного зачем он надел форму с погонами и лампасами; лучше бы оставался в «шинели простого солдата», как написал о нем Анри Барбюс. А Леша добавил: «Все подписал, о неразглашении тоже».
А потом нас всех по очереди вызывали к Крамсалову. Мы подписывали о пресечении, о неразглашении и тут же все разглашали между собой, понятно. И вдруг заявляется в нашу землянку сам уполномоченный «Смерша». Обвел холодным взглядом и не спросил, а сказал: «Все рассказали». Мы смотрели в разные стороны, ожидая, что вот сейчас вызовет наряд, и А чекист вдруг улыбнулся: «Доставайте, разведчики, бутылку»
А в первом же поиске Леша Пронкин оглушил обер-ефрейтора, и мы его притащили. Ну, а если бы не доверился нам уполномоченный «Смерша», поступил бы как по его инструкциям положено? Преступили же мы закон? Ничего бы, конечно, не случилось, все равно до Берлина бы дошли. Но с каким же воодушевлением после той бутылки мы выполняли задания, когда давал их уполномоченный «Смерша».
А когда прошел «азарт войны»? Тут мне хочется сказать о нашем замполите майоре Миронове. Такого человека я не видел больше никогда. Ни при коммунистах, ни при демократах, ни при Сталине, ни при Брежневе. Советского патриота в полном, до бытовых подробностей, смысле этого слова.
Как ни горько это говорить, но, войдя в Германию, мы сразу же перестали быть советскими патриотами. При вступлении в немецкую деревню мои мужички-саперы рты пораскрывали: «Господи, да чего же им было у нас надо?!» «Логово зверя» поразило своим благосостоянием. Зайди в «хлев», открой кран вода, включи рубильник силосорезка. Но все брошено. Кирпичные дома с городской мебелью, в погребе закатанные консервы, в специальной камере свиной окорок в полпуда. И спирт, который у них употреблялся для технических и кулинарных целей, а у нас, понятно, по назначению. В шкафах барахла несчитано. Но тогда, в первые дни, мы его не брали как тащить?
За время боев и походов солдаты, да и офицеры пообтрепались изрядно. И теперь старики-немцы шили нам хромовые сапоги «гармошкой», немыслимые
френчи и гимнастерки из явно неуставного коверкота. Своими оставались только пилотки. Наш старшина ездил в самой настоящей баронской карете, в какой-то шубе с меховым воротником, пока не нарвался на постороннее начальство. Разрешили вещевые посылки: рядовым 5 кг в месяц, офицерам 10, генералам 15; да с собой можно было иметь 50 кг при демобилизации. Ну, мы и рыскали в поисках трофеев.
Единственный в нашем батальоне, кого это не коснулось, был комиссар Миронов. Он ходил в застиранной, линялой гимнастерке и кирзовых сапогах, с полевой сумкой через плечо, туго набитой конспектами лекций и агитматериалами. Он не взял ни нитки из всего барахольного изобилия. Не послал ни одной посылки это мы узнали в полевой почте специально. Он, понятно, не мог остановить поток трофеи были разрешены высшей волей. Но он был таким, каким был, прямым нам укором. Самим собой он спасал честь воина и престиж армии, наш комиссар Миронов, шагая по поверженной Германии в стоптанных кирзовых сапогах.
Такие вот впечатления и воспоминания вызвали слова незнакомого мне фронтовика, с которых я начал рассказ. И на некоторые размышления о сегодняшнем дне толкают эти воспоминания. Истинное, народное чувство патриотизма живет в людях всегда, иначе они не были бы русскими, немцами или американцами. Какие бы строи или режимы ни господствовали в обществе.