В улицу въехала, стискивая людей, батарея артиллерии. Солдаты сидели на лошадях и передках, задумчиво глядя вперёд, через головы людей. Толпа мялась, уступая дорогу, окутывалась угрюмым молчанием. Звенела упряжь, грохотали ящики, пушки, кивая хоботами, внимательно смотрели в землю, как бы нюхая её. Этот поезд напоминал о похоронах.
Где-то раздался треск выстрелов. Люди замерли, прислушались. Кто-то тихо сказал:
Ещё!..
И вдруг по улице пробежал внезапный трепет оживления.
Где, где?
На острове На Васильевском
Вы слышите?
Да неужели?
Честное слово! Оружейный магазин захватили
Ого?
Спилили телеграфные столбы, построили баррикаду
Н-да-а вот как?
Много их?
Много!
Эх, хоть отплатили бы за кровь невинную!..
Идём туда!
Иван Иванович, идёмте, а?
Н-да-а это, знаете
Над толпой выросла фигура человека, и в сумраке звучно загудел призыв:
Кто хочет драться за свободу? За народ, за право человека на жизнь, на труд? Кто хочет умереть в бою за будущее иди на помощь!
Одни шли к нему, и среди улицы образовалось плотное ядро густо сомкнутых тел, другие спешно отходили куда-то прочь.
Вы видите, как раздражён народ.
Вполне законно, вполне!
Безумства будут ай-ай-ай!
Люди таяли в сумраке вечера, расходились по домам и несли с собой незнакомую им тревогу, пугающее ощущение одиночества, полупроснувшееся сознание драмы своей жизни, бесправной, бессмысленной жизни рабов И готовность немедленно приспособиться ко всему, что будет выгодно, удобно
Становилось страшно. Тьма разрывала связь между людьми, слабую связь внешнего интереса. И каждый, кто не имел огня в груди, спешил скорее в свой привычный угол.
Темнело. Но огни не загорались
Драгуны! крикнул хриплый голос.
Из-за угла вдруг вывернулся небольшой конный отряд, несколько секунд лошади нерешительно топтались на месте и вдруг помчались на людей. Солдаты странно завыли, заревели, и было в этом звуке что-то нечеловеческое, тёмное, слепое, непонятно близкое тоскливому отчаянию. Во тьме и люди и лошади стали мельче и черней. Шашки блестели тускло, криков было меньше, и больше слышалось ударов.
Бей их чем попало, товарищи! Кровь за кровь, бей!
Беги!..
Не смей, солдат! Я тебе не мужик!
Товарищи, камнями!
Опрокидывая маленькие тёмные фигуры, лошади прыгали, ржали, храпели, звенела сталь, раздавалась команда.
От-деление
Пела труба, торопливо и нервно. Бежали люди, толкая друг друга, падая. Улица пустела, а посреди неё на земле явились тёмные бугры, и где-то в глубине, за поворотом, раздавался тяжёлый, быстрый топот лошадей
Вы ранены, товарищ?
Отсекли ухо кажется
Что сделаешь с голыми руками!..
В пустой улице гулко отдалось эхо выстрелов.
Не устали ещё, дьяволы!
Молчание. Торопливые шаги. Так странно, что мало звуков и нет движения в этой улице. Отовсюду несётся глухой, влажный гул, точно море влилось в город.
Где-то близко тихий стон колеблется во тьме Кто-то бежит и дышит тяжко, прерывисто.
Тревожный вопрос:
Что, ранен?.. Яков?
Постой,
ничего! отвечает хриплый голос.
Из-за угла, где скрылись драгуны, снова является толпа и густо, чёрно течёт во всю ширину улицы. Некто, идущий впереди и неотделимый от толпы во тьме, говорит:
Сегодня с нас взяли кровью обязательство отныне мы должны быть гражданами.
Нервно всхлипнув, его перебил другой голос:
Да, показали себя отцы наши!
И кто-то, угрожая, произнёс:
Мы не забудем этот день!
Шли быстро, плотной кучей, говорили многие сразу, голоса хаотично сливались в угрюмый, тёмный гул. Порою кто-нибудь, возвысив голос до крика, заглушал на минуту всех.
Сколько перебито людей!
За что?
Нет! Нам невозможно забыть этот день!..
Со стороны раздался надорванный и хриплый возглас, зловещий, как пророчество.
Забудете, рабы! Что вам чужая кровь?
Молчи, Яков
Стало темнее и тише. Люди шли, оглядываясь в сторону голоса, ворчали.
Из окна дома на улицу осторожно падал жёлтый свет. В пятне его у фонаря были видны двое чёрных людей. Один, сидя на земле, опирался спиной о фонарь, другой, наклонясь над ним, должно быть, хотел поднять его. И снова кто-то из них сказал, глухо и грустно:
Рабы
1906 г.