Как буду работать? Чем кормить детей?.. Кому жаловаться?.. Православные, где же у народа защитники, если и царь против него?
Её вопросы, громкие и ясные, разбудили людей, всколыхнули и встревожили их. К ней быстро подходили, бежали со всех сторон и, останавливаясь, слушали её слова угрюмо и внимательно.
Значит, народу нет закона?
У некоторых вырывались вздохи. Другие негромко ругались.
Откуда-то пронёсся резкий, злой крик.
Получил помощь сыну ногу разбили
Петруху насмерть!..
Криков было мною, они хлестали по ушам и, всё чаще вызывая мстительное эхо, резкие отзвуки, будили чувство озлобления, сознание необходимости защищаться от убийц. На бледных лицах выступало некое решение.
Товарищи! Мы всё-таки идём в город может, чего-нибудь добьёмся Идёмте, понемногу!
Перебьют
Давайте говорить солдатам, может, они поймут, что нет закона убивать народ!
А может, есть, почему мы знаем?
Толпа медленно, но неуклонно изменялась, перерождаясь в народ. Молодёжь расходилась небольшими группами, все они шли в одну сторону, снова к реке. И всё несли раненых, убитых, пахло тёплой кровью, раздавались стоны, возгласы.
Якову Зимину прямо в лоб
Спасибо батюшке-царю!
Да-а, встретил!
Раздалось несколько крепких слов. Даже за одно из них четверть часа тому назад толпа разорвала бы в клочья.
Маленькая девочка бежала и кричала всем:
Не видали маму?
Люди молча оглядывались на неё и уступали ей дорогу.
Потом
раздался голос женщины с раздробленной рукой:
Здесь, здесь я
Улица пустела. Молодёжь уходила всё быстрее. Пожилые люди угрюмо, не спеша, тоже шли куда-то по двое и по трое, исподлобья глядя вслед молодым. Говорили мало Лишь порой кто-нибудь, не сдержав горечи, восклицал негромко:
Значит, народ отбросили теперь?..
Убийцы проклятые!..
Сожалели об убитых людях и, догадываясь, что убит также один тяжёлый, рабский предрассудок, осторожно молчали о нём, не произнося более царапающего ухо имени его, чтобы не тревожить в сердце тоски и гнева
А может быть, молчали о нём, боясь создать другой на место мёртвого
Вокруг жилища царя стояли плотной, неразрывной цепью серые солдаты, под окнами дворца на площади расположилась конница, торчали пушки, небольшие и похожие на пиявок. Запах сена, навоза, лошадиного пота окружал дворец, лязг железа, звон шпор, крики команды, топот лошадей колебался под слепыми окнами дворца.
Против солдат тысячи безоружных, озлобленных людей топчется на морозе, над толпою сероватый пар дыхания, точно пыль. Рота солдат опиралась одним флангом о стену здания на углу Невского проспекта, другим о железную решётку сада, преграждая дорогу на площадь ко дворцу. Почти вплоть к солдатам штатские, разнообразно одетые люди, большинство рабочих, много женщин и подростков.
Расходись, господа! вполголоса говорил фельдфебель. Он ходил вдоль фронта, отодвигая людей от солдат руками и плечом, стараясь не видеть человеческих лиц.
Почему вы не пускаете? спрашивали его.
Куда?
К царю!
Фельдфебель на секунду остановился и с чувством, похожим на уныние, воскликнул:
Да я же говорю нет его!
Царя нет?
Ну да! Сказано вам нет, и ступайте!
Совсем нет царя? настойчиво допрашивал иронический голос.
Фельдфебель снова остановился, поднял руку.
За такие слова берегись!
И другим тоном объяснил:
В городе нет его!
Из толпы ответили:
Нигде нет!
Кончился!
Расстреляли вы его, дьяволы!
Вы думали народ убиваете?
Народ не убьешь! Его на всё хватит
Отойди, господа! Не разговаривай!
Ты кто? Солдат? Что такое солдат?
В другом месте старичок с бородкой клином воодушевлённо говорил солдатам:
Вы люди, мы тоже! Сейчас вы в шинелях, завтра в кафтанах. Работать захотите, есть понадобится. Работы нет, есть нечего. Придётся и вам, ребята, так же вот, как мы. Стрелять, значит, в вас надо будет? Убивать за то, что голодные будете, а?
Солдатам холодно. Они переминались с ноги на ногу, били подошвами о камни мостовой, тёрли уши, перебрасывая ружья из руки в руку. Слушая речи, вздыхали, двигали глазами вверх и вниз, чмокали озябшими губами, сморкались. Лица, посиневшие от холода, однообразно унылы, туповаты, солдатишки мелкие, в рост своих винтовок с примкнутыми штыками, одиннадцатая рота 144-го Псковского полка. Некоторые из них, прищуриваясь, как бы целились во что-то, крепко стиснув зубы, должно быть, с трудом сдерживая злобу против массы людей, ради которой приходится мёрзнуть. От их серой, скучной линии веяло усталостью, тоской.
Люди, поддаваясь толчкам сзади, порою толкали солдат.
Тиша! негромко откликался на толчки человечек в серой шинели. Толпа всё более горячо кричала им что-то. Солдаты слушали мигая, лица кривились неопределёнными гримасами, и нечто жалкое, робкое являлось на них.
Не трог ружо! крикнул один из них молодому парню в мохнатой шапке. А тот тыкал солдата пальцем в грудь и говорил:
Ты солдат, а не палач. Тебя позвали защищать Россию от врагов, а заставляют расстреливать народ Пойми! Народ это и есть Россия!
Мы не стрелям! ответил солдат.
Гляди стоит Россия, русский народ! Он желает видеть своего царя
Кто-то перебил речь, крикнув: