Бабушка, моя мама, найдя моих детей, стала разыскивать и меня, пропавшую без вести. Недели через две я пришла ночью. Около двора с двух сторон стояли и охраняли часовые. Но я зашла третьим ходом через открытую дверь коридорчика. После этого я скрывалась уже больше года, и родные знали мое местонахождение, снабжали меня провизией. Приходилось ночевать по канавам, в бурьяне и под валом. Когда бежала первый раз, то, через вал перескакивая и перелезая через сарай, я разорвала юбку, перескочила через яму в человека ростом, где была картошка; через яму-то я перескочила и попала в засыпанную старую копань, т. е. колодезь. В колодце я подлезла под стенку обваленной земли, легла и колючками прикрылась, чтобы меня было незаметно. Сижу я в копани, как заяц, попавшийся в капкан. На второй день моя мама в сеннике сгребала солому и заливалась слезами. Услышав плач родной матери, я кашлянула. Мама с помощью дяди меня вытащила. Я в ссылку и не попала, скрывалась, пока пришла из Астрахани Красная армия. Не удалось белым меня угробить.
И по настоящий момент я жива. Воспитала этих троих дочерей и выдала всех замуж. Дочери уже имеют по нескольку детей. Старшая дочь, что в курнике спасалась, в настоящий момент тоже коммунистка.
Т. Соколова ПО ЭТАПУ
Когда наступали белые, был сильный бой. Беспрерывно трещали пулеметы. Красные отступали на Величаевку. С мужьями отступали жены и дети кто на подводах, а кто пешком. Едва успели захватить кусок хлеба. Бежали рядом с подводами, детей несли на себе. Это было на пасху, на первый
день. Мы шли садами, а в селе уже был бой.
Первый натиск белых был отбит, и все беженцы вернулись по своим домам.
Однажды зимней ночью вся наша семья была дома в сборе. Мы уже все спали. Вдруг пришел сосед и сообщил о том, что нас сейчас придут грабить. Эти грабители человек десять были у него на квартире, его уже ограбили и изнасиловали сестру, девушку семнадцати лет, и братову жену. Минут через пятнадцать пришли к нам три человека, пьяные. Двое стали стучать в окна и двери, а третьего послали принести бомбы. В это время муж в одном нижнем белье из постели выскочил в окно и убежал по селу в сады, отстреливаясь из браунинга. Они его догоняли и тоже стреляли по нем, преследуя его. Когда муж скрылся, то они все трое вернулись ко мне, взломали дверь и ворвались в комнату. Они допытывались, где муж, кто такой: муж, наставляя мне в рот наган, и поставили прямо в комнате к стенке, а дети трое маленьких кричали на печке. Надо мной издевались, насиловали и ушли, ограбив домашние вещи.
Наутро я перебралась к родителям, оставив свою хату на произвол судьбы. Эти бандиты утром рыскали по всем дворам, расспрашивали, где я, но меня соседи и родители скрыли.
Муж скрывался в соседних селениях. После приходил к родным и жил в камышах. Он ночью пробирался из камышей домой за провизией. За нашей квартирой была усиленная слежка. Но мужу всегда удачно удавалось набирать провизию и уходить благополучно в камыши. Только муж уйдет, являются белые, и каждый раз были издевательства, и всегда допытывались, где мой муж. За провизией они ходили вдвоем с товарищем Шейко. Муж, оглядываясь по сторонам, осторожно прокрадывается в дом, а товарищ Шейко остается на часах в канаве для того, чтобы дать сигнал о грозящей опасности.
Весной как-то меня встретил брат и сказал мне, чтобы я спряталась у него. Но я брата не послушала и пошла домой. Здесь меня белые арестовали и повели в тюрьму. Тюрьма была с решетками железными на окнах, на дверях большой замок, помещение холодное с деревянными холодными нарами. Ходил и охранял часовой. Я была не одна, была здесь жена Шейко Матрена и еще погибшего комиссара Гулаева жена.
Товарищ Гулаева была беременна на восьмом месяце. Нас заперли в одном помещении. На второй день привезли душ двадцать мужчин и рядом, в другой комнате, их посадили.
Первых секли плетьми мужчин. Давали по сто, семьдесят пять и пятьдесят плетей. На третий день в воскресенье люди идут из церкви, а меня и Шейчиху секут плетьми и допрашивают, где наши мужья. На один день секли три раза, по пятьдесят плетей каждый раз. Гулаева от испуга и от издевательства преждевременно родила двоих детей и оба мертвые. В тюрьме мы лежали, посеченные, на голых нарах. От порки сильно болело тело, и ноги, до колен изорванные от плетей в куски, сочились кровью.
К нам никого не допускали, даже и воды промочить засохшие губы не давали. Потом наши матери стали хлопотать и взяли нас на поруки и за это офицерам возили масло сливочное, молоко, кур, гусей и т. д. Через несколько дней нас отпустили. Нас забрали родные. Дома я лежала без движения целый месяц. Раны загноились, врачей не было, лечили своими средствами. Полные ведра навезут желтой глины и деревянной калмыцкой чашечкой набирают из ведра и заливают мои раны. От сильного жара глина запекалась, ее мама выковыривала и заливала свежей, холодной, сырой водой, разведенной с глиной. После этого лечения мне становилось легче. Немного оправившись, я стала подыматься и ходила на костылях. Вскоре меня вновь арестовали и с тремя детьми отправили в Святой крест. Везли нас под конвоем вооруженных казаков. По дороге завозили в каждое село, в тюрьму, где менялась стража. Стража была верховая, на лошадях, и вооружена до зубов бомбами.