Ма-аленькая!
Каждый раз, как я вспоминаю эту фразу, из дали прошлого мне улыбаются две пары подслеповатых, старческих глаз, улыбаются такой тихой, ласковой улыбкой любви, сожаления, и в ушах звучат два надтреснутые голоса, одинаково характерно подчёркивавшие то обстоятельство, что «она» была ма-аленькая!..
И мне делается так хорошо и легко от этого воспоминания, лучшего за все десять месяцев моего хождения пешком по кривым дорогам нашей родины, такой большой и такой печальной
По пути из Задонска в Воронеж я догнал двух богомольцев старика и старуху. Обоим им с виду было лет полтораста; они шли так медленно и неумело, тяжело двигая ступни по горячей пыли дороги, и оба имели в физиономиях и в одежде еле уловимое нечто; это нечто сразу позволяло заметить, что старики идут издалека.
Из Тобольской губернии шагам со господней помочью! подтвердил старик моё предположение.
А старуха на ходу ласково оглянула меня добрыми, когда-то голубыми глазами и, добродушно улыбаясь, добавила, вздыхая:
Из самого Н-ского заводу, деревеньки Лысой будем мы с отцом-то!
То-то, чай, изустали?
Мы-то? Ничего! Пока двигаемся ползём божьей милостью!..
По обету, что ли, али так, старости ради?
По обету, браток Обещанье, значит, дали киевским и соловецким угодникам божиим
Да снова подтвердил старик. Мать! посядем, вздохнём маленько? обратился он к спутнице.
Ну, что ж? согласилась та.
И вот мы сели в тень от старой придорожной ветлы. День был жаркий, небо безоблачно, впереди и сзади нас извивалась дорога и уходила в дали, завешенные знойной мглой. Кругом было пустынно и тихо. По оба бока дороги неподвижно стояла чахлая рожь.
Высосали землю-то!.. сказал старик, подавая мне несколько сорванных колосьев.
Мы заговорили о земле и о жестокой зависимости от неё крестьянской судьбы. Старуха слушала нас и вздыхала, порой вставляя в наши речи хорошее, опытное слово.
Кабы жива была она, сколько бы нанудила сердечко своё на таком-ту поле! вдруг сказала старуха, оглянувшись вокруг на полосы низенькой, выгоревшей ржи, испещрённые плешинами.
Да-а! уж порадела бы качнул головой старик. И оба они вдруг замолчали.
О ком это вы? спросил я. Старик добродушно улыбнулся.
Тут вспоминаем об одной
Стоялка наша была барышня вздохнула старуха.
И вдруг оба они, глядя на меня, точно сговорясь между собой, протянули медленно и жалостно, в унисон друг другу:
Ма-анинькая така была телом-ту!..
Это было странно и очень больно резнуло меня по сердцу. Нечто заупокойное звучало в их старых голосах А они вдруг, торопясь и перебивая друг друга, стали рассказывать быстро, что мне, сидевшему среди них, оставалось только поворачивать голову от одного рассказчика к другому.
Привёз её к нам урядник и сдал, значит, старосте. «Определи её на постой», говорит
На кватеру, стало быть, кому-нибудь! пояснила старуха.
Её к нам и определили
Глядим, красная вся дрожит с холоду-то
А сама така ма-анинькая
Аж в слёзы мы
Господи, думаем, куда её таку заслали?
На какую её потребу? За каку таку провинность?..
А она, слышь ты, отколе-то отсудова
Из России, стало быть
Мы её первым делом на печь
Печь-то у нас бо-ольша да тё-епла сокрушённо вздохнула старуха.
Ну, потом, значит кормить её!
Смеётся!
Глазёнки-те чё-ерные как у мыша
И вся-то она, как мыша гладка да кругла
Отдышалась плачет Спасибо, говорит, родимы!
И учала вертеть!!
Уж и начала же!.. с восхищением выкрикнул старик и засмеялся, сощурив глаза.
Кататся тебе по избе-то, как клубок, и гоношит, и гоношит И то, и это и то поставит так, и это эдак «Лохань с помоем вон, свиньям, говорит, тащите» Да сама её и хвати ручонками-те, да осклизнулась да по плечи руки-те в по-омои-то будух! Ах ты
И оба они засмеялись, задыхаясь и кашляя до слёз.
Поросята опять же
Целует их прямо в рыла!..
«Невозможно, говорит, вон поросёв!»
В неделю умучила вот как!
В пот, бывало, вгонит
Хохочет, кричит, ножонками топат
А то вдруг потемнится вся, заробет
Как умрёт!..
Да в слёзы Уж ревит, ревит, так это её сподымя бьёт. Кружишься, кружишься около-то её Чего ей? Непонятно Хоть сама плачь. И плачешь, бывало не знай о чём. Обоймёшь её, да и зальёшься вместе