строительными лесами, но, кажется, рабочий брезентовый комбинезон, панамка и перчатки стали для нее всё-таки неожиданностью.
***
... исходим из того, что советский человек почему-то обязан читать то, что мы написали. Но скажи, Зоя, ты сама читаешь те полотна на целую полосу о трудовых победах и достижениях? С одним-двумя маленькими черно-белыми фото, написанные вязким официальным языком, мелким шрифтом?
Пахло тиной, мутные речные воды плескались о поросшие водорослями опоры полуразрушенного моста, тянуло сыростью и прохладой.
Ну... Пробегаюсь по диагонали, Югова уже часа полтора проявляла стойкий нордический характер и сейчас придерживала края мешка, пока я укладывал туда бесконечные стеклянные бутылки.
Где те бичи, когда они так нужны? Тут, под старым мостом, были целые залежи стеклотары народ бухал здесь с завидной регулярностью. Вот и собирали бы, и денежки зарабатывали...
А ты хочешь, чтобы твои статьи читали или пробегались по диагонали? продолжил саботировать ее интервью я.
Ну, чтоб читали...
И что ты для этого делаешь?
А что я должна делать? Мне дают задание я еду и пишу! Как будто ты делаешь что-то особенное?
Я сунул в мешок еще штук пять бутылок, удерживая их между пальцами, и испытующе глянул на нее.
Погоди... Ты сам создаешь себе поводы? Напишешь про то, как журналистка из Минска вместе с тобой разгребала Дубровицкий мусор? Стой-стой, Белозор, ты ведь не скажешь, что и с кладбищем, и с массовой дракой на пляже, и с браконьерами, и лесными пожарами... она даже ротик приоткрыла от открывшейся ей якобы истины.
Ну, ты уж из меня сатану не делай! Я ж не совсем рехнулся пожары для статьи устраивать, усмехнулся я, Но мыслишь в правильном направлении... Вот сейчас еще и фоточки сделаю в стиле было/стало. Гляди, какая после нас красота. Сейчас еще грабельками пройдусь вообще чудесно будет. Не иллюстрация, а сказка!
Так ты честолюбец и эгоист! воскликнула она, и мешок с бутылками в ее руках звякнул.
В "Козлике" лежали еще пять таких: два со стеклом, один с жестянками и еще два со всякой дрянью, которая точно отправится на мусорку. Зоя не унималась:
И ты, и ваш Исаков оба одинаковые! Самовлюбленные павлины, ужас!
М-да? А какая разница?
Как это какая разница? Да ты...
Да что угодно. Смотри берег чистый. А у сейсморазведчиков отличная кухня и удобные кровати. Так кто молодец?
Белозор, ты просто... Просто... она вдохнула так глубоко, что ее небольшая аккуратная грудь уже норовила вырваться из-под гнета хлопчатой футболки. Отследив мой взгляд, она медленно выдохнула: Мо-ло-дец!
Ага, сказал я, Поехали стеклотару сдавать. Авось, на ужин в ресторане как раз хватит.
Глава 3, в которой шеф хихикает
Телефон задребезжал внезапно, я дернулся и с испугу ляпнул по клавишам печатной машинки, рычаги с буквочками хором ринулись атаковать лист бумаги. Вот же черт!
Алло! Отдел городской жизни, газета "Маяк". Да, Белозор. Да, слушаю вас внимательно! я плечом прижал к уху трубку, тщетно пытаясь расцепить рычаги, которые сплелись покрепче пары змей.
Такие читатели есть у каждой газеты... Для начала он перечислил все свои регалии, начиная от медали за трудовые заслуги и заканчивая грамотой за первенство в лыжных гонках в третьем классе. Потом рассказал сколько лет читает "Маяк" по всему выходило, что родился он году эдак в тысяча восемьсот двенадцатом, до нашей эры. Поведал о чувстве глубокого родства и солидарности с нашей редакцией и о безмерном уважении ко мне лично. И только после этого перешел к делу.
Оказывается, я допустил досадную ошибку в названии улицы. Улица названа в честь революционера, чекиста и разведчика Евгения Мицкевича, а не в честь поэта Адама Мицкевича. А у меня в статье об асфальтировании тротуаров на дорогах, ведущих в учреждения образования, указано имени А. Мицкевича, а не имени Е. Мицкевича. Польский поэт эпохи романтизма, страстно мечтавший о возрождении Речи Посполитой "от можа до можа" аж по самый Днепр, и большевик, который рубался с этими самыми поляками в войне 1919-1921 годов это, конечно, две большие разницы.
Виноват, исправлюсь! отчеканил я, скрипя зубами.
Уважающая себя редакция должна бы написать опровержение и попросить извинения у родных и близких Евгения Петровича, некоторые из них всё еще живут в Дубровице, продолжал напирать
собеседник, И если они и не заметили такой ошибки то им обязательно передадут!
Однако какой замечательный ужасный человек! Ну, то есть он кругом прав, но по-хорошему таких въедливых читателей один-два и обчелся. Того же Адама Мицкевича, несмотря на весь его литературный талант, знают едва ли пять процентов дубровчан. А про Евгения Мицкевича даже сами жители тамошней улицы не особенно были в курсе, но факт остается фактом. Уел меня титулованный читатель.
С мрачной рожей после отповеди о своем непрофессионализме я пошел ставить чай. На кухне сидел Даня Шкловский и ел мельхиоровой ложечкой вишневое варенье из перламутрового блюдечка. Косточки он выплевывал в перламутровую же чашку, из которой выпил весь чай.
Ты чего такой грустный, Гера? Отпуск ведь еще не скоро, впереди так много любимой работы! лучезарно улыбнулся он.