Борис Пахор Некрополь
От автора
Словенское Приморье с его главными городами Триестом и Горицей, культурная жизнь которых интенсивно развивалась во времена австрийского господства, в Италии пережило сначала интернирование почти тысячи представителей интеллигенции, а уже в 1920 году поджог большого здания Народного дома и двух других зданий культуры, сожжение словенских книг, уничтожение словенских учреждений и организаций. Худшее было еще впереди: началась эпоха Муссолини, были упразднены уроки на словенском языке, запрещена деятельность всех словенских обществ и прессы, словенские фамилии официально заменялись итальянскими; так, постановлением от 1926 года было изменено 50 000 фамилий. Использование словенского языка запретили даже на улице, о чем оповещали надписи в общественных местах.
Разумеется, мы не сдались и на всей территории, составляющей почти четверть Словении, создали сеть организаций для борьбы против фашистской власти. Так, 600 наших заключенных находились в различных тюрьмах и местах интернирования, на первом процессе 1930 года смертный приговор был вынесен трем молодым словенцам и одному хорвату из Истрии, а на процессе 1941 года были осуждены и расстреляны пять словенских антифашистов. К тому времени фашистская армия и милиция уже заняли часть югославской Словении со столицей Любляной, атаковали народно-освободительные войска, расстреливали пленных, испепеляли деревни и организовывали концентрационные лагеря, среди них тот, что на острове Рабе (итал. Arbe), куда попадали целыми деревнями, и умирало даже больше людей, чем в немецких лагерях. В Соединенных Штатах есть список имен генералов и других офицеров (режима Муссолини. Прим. пер.), которые так и не подверглись ни суду, ни наказанию. Как следствие, итальянская общественность не осведомлена в полной мере обо всем, что происходило в Приморье и в годы войны в Люблянской провинции. Так Муссолини, возомнивший себя вторым Цезарем, назвал присоединенную часть Словении и заключил 30 000 жителей в концлагеря, помимо вышеупомянутого Раба, в Гонаре, Кьезануово, Виско, Рениччи и других местах.
Югославская армия освободила Приморье, а 1 мая 1945 года также и Триест, который, однако, была вынуждена оставить по истечении сорока дней. Так образовалось Свободное Государство Триест, находившееся под управлением военных сил союзных стран вплоть до 1954 г. Соглашение между СССР и союзниками так и не было достигнуто, вследствие чего территории были разделены таким образом, что Триест с узкой полосой словенских деревень остался итальянским, а к Словении перешли три городка на побережье Истрии. Это означало, что в Словении сохранялось итальянское меньшинство, а словенское осталось в Италии, в области под названием Фриули-Венеция-Джулия. Это соломоново решение было подтверждено Лондонским пактом 1954 года, определившим: границы, ныне упраздненные Европейским Союзом, и права обоих меньшинств в духе демократичного общества, которые, в общем и целом, соблюдаются обеими сторонами.
Эта сложная судьба Триеста отразилась и на моей жизни. Когда я был вынужден учиться на итальянском языке и стать итальянцем, моя натура возроптала, я завалил учебу, и родители отдали меня в семинарию в надежде, что там меня научат уму-разуму. Со временем стало ясно, что мне придется смириться с единственно возможным итальянским образованием
и одновременно остаться верным своей национальной сущности, конечно, тайно, на собраниях и самообразовываясь тайком в летние месяцы. Это спасало меня психологически, но позже, оставив изучение теологии, я оказался в солдатских рядах сначала в Ливии, потом в Северной Италии, до тех пор, пока не потерпели крах фашистский режим, а с ним, 8 сентября 1943 года, и война с участием Италии на стороне рейха.
Тогда я принял окончательное решение и связался с подпольным антифашистским движением в Триесте, ведь на тот момент все наши уже вступили в ряды освободительных войск. Меня сдали, передали гестапо, отправившему меня в Дахау, в числе первых шестисот заключенных. В Дахау мы остались ненадолго, оттуда нас перевезли в Эльзас, в городок Сент-Мари-о-Мин, где мы перекладывали железнодорожные пути, проходившие посередине туннеля, правее, так, чтобы большую часть пространства использовать под производство локомотивов.
Когда я заболел, меня переместили в лагерь Нацвейлер-Штрутгоф, находившийся в Вогезах на высоте почти 800 метров над уровнем моря, возведенный на террасах, спускающихся одна за другой по склону. Вход находится сверху; таким образом пленника (а сегодня и посетителя) уже на первой террасе встречают деревянные виселицы, остальные шесть террас видны до самого низу, где с левой стороны тюрьма, а справа крематорий. На каждой террасе стоят два барака, между которыми лестницы с промежуточными площадками для построения и переклички. На момент моего прибытия, это происходило на снегу, тогда как мы были одеты в легкую одежду и обуты в своего рода шлепанцы.
Благодаря сданным в университете в Падуе двум экзаменам по французской литературе я теперь мог общаться с французским врачом, который перевязывал мне уже залеченную рану на левой ладони. Так врач узнал, что я словенец, хоть и итальянский гражданин, недурно говорю на немецком и могу быть переводчиком врачу-норвежцу, который, кроме немецкого, не владел никаким другим языком заключенных. А ведь было много русских, украинских, польских, словенских, французских, бельгийских, голландских и норвежских заключенных. Таким образом, знание языков стало первой надеждой на спасение.