Граф, отпустив камердинера, в тёмном мягком ульстере в виде халата, ходил по громадной комнате, обитой кордуанской тиснённой кожей. Тяжёлая, комфортабельная мебель, дорогие картины любимых мастеров, терракотовые статуи, книги, непроницаемые портьеры и густой мягкий ковёр составляли ту сдержанную роскошь кабинета, которая всегда имела свойство успокаивать его нервы. Всегда, но не сегодня! Он до сих пор был вне себя. Он страшно оскорбил! Кого? Елену! Лёлю, Нелли, Лилю, словом, её! Её, его жизнь, его радость!.. Ну, разве не безобразие, что она могла довести его до этого? Да где же конец? Где же граница между нашими жёнами и профессиональными красавицами? Ведь этакое платье может надеть какая-нибудь кафешантанная Жанна Шасен, а не графиня Елена!
Итак, он молчать не может, он не откажется от своего слова: только кокотка может так рабски преклоняться перед фантазией портного, который шьёт за глаза, по присланной ему фотографической карточке и мерке; только для неё слово «парижский модный туалет» может служить оправданием всему, и, махнув рукою, он вышел из кабинета.
Так шли навстречу друг другу муж и жена: у обоих сердце было переполнено обидой, и ядовитые слова готовились сорваться с уст. Они почти в одно и то же время открыли дверь в маленькую гостиную теперь разделявшую, а прежде соединявшую их комнаты.
Свежая, голубая гостиная была полна цветов, в камине догорал огонь, на маленьком придвинутом к нему столике, под стеклянными колпаками, был сервирован «en cas», и перед ним два кресла так близко придвинуты одно к другому.
Елена! начал граф; глаза их встретились, и протянув руки, он только добавил. Как ты прелестна.
В миг она была на его груди, её тёплые, дрожащие ручки обвились вокруг его шеи и она прошептала:
Какое ужасное на мне было платье!..
1899