Утром я додумался вот до чего: образ капитана Татаринова удивительно совпадает с теми чертами характера и внешними данными, которыми учитель географии наделил в своих рассказах лейтенанта Жохова. Догадка не давала покоя. Наскоро сделав уроки, я помчался к своему другу Володе Старкову, и вместе с ним мы пошли на квартиру к Василию Васильевичу. Наше «сенсационное» сообщение на Василия Васильевича впечатления не произвело.
Поспешное умозаключение, сказал он. Книгу «Два капитана» я знаю. Не думаю, что писатель слышал что-либо о Жохове. Скорее всего прообразом Татаринова явился Георгий Седов. Помню, что в дневнике Седова были записи, которые тесно перекликаются с содержанием некоторых писем Татаринова.
Василий Васильевич открыл ящик письменного стола и извлек оттуда общую тетрадь. Полистав пожелтевшие страницы, он предложил:
Послушайте, что писал Седов о Ледовитом океане. «Многие из путешественников плавали сюда для отыскивания свободного морского пути на восток, многие для открытия Северного полюса, чтобы разъяснить мировую загадку, как со стороны научных полезнейших наблюдений, так и со стороны открытий. Человеческий ум до того был поглощен этой нелегкой задачей, что разрешил ее, несмотря на суровую могилу, которую путешественники по большей части там находили...».
Да, что-то такое есть и в книге Каверина, неуверенно произнес я.
Метлин оценивающе оглядел нас, прикидывая, наверное, есть ли смысл раскрывать перед учениками свои мысли. Определив, что есть, он предложил нам переписать стихотворение. Вот оно:
Под глыбой льда холодного Таймыра,
Где лаем сумрачным испуганный песец
Один лишь говорит о тусклой жизни мира,
Найдет покой измученный певец.
Не кинет золотом луч утренней Авроры
На лиру чуткую забытого певца
Могила глубока, как бездна Тускароры,
Как милой женщины любимые глаза.
Когда б он мог на них молиться снова,
Глядеть на них хотя б издалека,
Сама бы смерть была не так сурова,
И не казалась бы могила глубока.
Эти строки написал перед смертью лейтенант Жохов. Написал для своего надгробья, пояснил учитель.
Тогда стихи лейтенанта показались мне нелепыми. Только через два десятка лет мне удалось понять их. По-видимому, мое отношение к стихам лейтенанта почувствовал и Василий Васильевич, лицо учителя сделалось сухим, даже жестковатым. Он, очевидно, раскаивался, что затеял столь необычный разговор с такими туповатыми мальчишками.
Мы заторопились
уходить. Простился Метлин с нами холодно. Сколько раз потом ругал я себя за тот поспешный уход из квартиры учителя. Ведь я не задал ему ни одного вопроса. А рассказать ему было о чем. И разговор о Жохове, как я понял позже, он вел с нами не случайно. Он хотел передать нам дело своей жизни. Хотел, чтобы мы пошли по его следу и раскрыли тайну гибели лейтенанта. Мы же по молодости и не предполагали, как трудно бывает ему по утрам подняться с постели, какая боль все чаще сжимает сердце.
УДИВИТЕЛЬНАЯ ВСТРЕЧА
Война отодвинула на задний план юношеские заботы и мечты. Суровые фронтовые будни заставили иными глазами посмотреть на дела и жизнь любимых героев. Произошла неизбежная в таких случаях, хотя и временная, переоценка ценностей. То, что в 1938 году вызывало восхищение и зависть, стало теперь для нас повседневной окопной прозой. Я все реже вспоминал о дорогих моему сердцу лейтенанте Жохове и его товарищах. Военные будни захватывали человека целиком. По крайней мере так мне казалось до одной случайной встречи, которая произошла вскоре после победы над фашистской Германией. Солдатские дороги привели нашу часть в Приморский край. Расквартировали нас на какое-то время во Владивостоке. Своими глазами увидел я теперь город на пороге России. Город, где жили Арсеньев и Лазо, Бонивур и Фадеев. Пирсы Владивостока встречали Фритьофа Нансена и, конечно же, экипаж Северной экспедиции Б. А. Вилькицкого.
Под июньским солнцем сверкала бухта Золотой Рог. Город был чем-то похож на Севастополь. Чем? Наверное, узкими улочками и белыми домиками, которые брали начало прямо у океана, а потом взбирались к разноцветным вершинам сопок. Тот же крик чаек, такие же гудки пароходов морского вокзала. И множество пестрых иностранных флагов на кораблях. А на улицах, в порту, магазинах матросы со всех концов земли.
Как-то с группой солдат меня послали на автомашинах получить новое оборудование для понтонного взвода. В дороге нам пришлось заночевать в деревне Сергеевке, которая примостилась у подножия высоченной сопки. Стояла осень. Старожилы утверждали, что это самое лучшее время года в Приморском крае. Мы были с ними согласны.
Заночевали в небольшой беленькой хатке, сложенной из самана. В нескольких метрах от нее звенел ручеек, а за ним тянулось обширное соевое поле. Маленькие окна домика весело сияли чисто вымытыми стеклами в лучах заходящего солнца.
Ночуйте, сыночки! разрешила хозяйка. Места в хате на всех хватит. Сейчас молочком вас угощу. Коровки, правда, нет у нас кормить ее нечем. Зато две козы держу, очень даже щедрые попались.
Когда мы, умывшись и перекусив, собрались залечь спать, с печки раздался хриплый кашель. Через минуту в горнице оказался и сам хозяин дома. Это был высокий старик с широкими плечами. Его большие руки и могучая грудь красноречиво говорили о том, что в молодости он отличался недюжинной физической силой. Затейливая татуировка виднелась из-за распахнутого ворота рубахи.