Висенте Бласко-Ибаньес Свист
На красном фоне кресел в партере виднелись головы мужчин и неподвижные башни из лент, цветов и тюля, не склонявшиеся друг к другу ни от скуки, ни для болтовни; в ложах царила полная тишина; нигде не было слышно разговоров даже вполголоса. Наверху, в адской галерее, называемой в насмешку раем, восторг вспыхивал шумно и неизменно, словно глубокий вздох удовлетворения, каждый раз, как раздавалось нежное, сильное и мощное сопрано. Какое чудное представление! Все в театре казалось новым. Оркестр состоял из ангелов. Даже центральная люстра светила ярче.
Немалую роль играло в этом восторге чувство удовлетворенного патриотизма. Сопрано была испанка, только переменившая свою девичью фамилию Лопес на итальянскую фамилию мужа, тенора Франкетти, великого артиста, который, женившись на ней, поднял ее на высоту всемирной известности. Какая это была красивая женщина! Одна из первых красавиц в мире стройная, с гордой осанкой, руки и шея с прелестными округлостями. Белое, тюлевое платье Эльзы свободно лежало на талии, но плотно облегало и чуть не рвалось над роскошными округлостями её тела. Её черные, восточные глаза, горевшие страстным огнем, составляли резкий контраст с белокурым париком принцессы брабантской. Красавица испанка была на сцене робкою, нежною, покорною женщиною, отвечавшею мечтам Вагнера, верившею в силу своей невинности и ждавшею спасения от неизвестного.
Рассказывая о своем сне перед королем и его свитою, она пела так нежно и трогательно, с опущенными руками и восторженным поднятым кверху взором словно видя на облаке таинственного паладина что публика не была в силах сдерживаться дольше, и оглушительный взрыв аплодисментов и криков вырвался изо всех углов театра, даже из коридоров, точно громкий залп целого ряда пушек.
Скромность и грация, с которою артистка раскланивалась на все стороны, еще больше разожгла восторг публики. Какая это женщина! Видно, что она хорошо воспитана! А что касается её душевной доброты, то все невольно вспоминали подробности её биографии. Она посылала ежемесячно деньги престарелому отцу, чтобы тот мог прилично жить на покое, и этот счастливый старик следил из Мадрида за успехами дочери по всему свету.
Как это было трогательно! Некоторые дамы подносили к глазам кончик пальца в перчатке, а в райке какой-то старик хныкал, закутавшись с носом в плащ, чтобы заглушить плач, Соседи смеялись над ним. Ну, ну, голубчик, нечего реветь!
Представление продолжалось среди всеобщего восторга. Глашатай предлагал присутствующим выступить на защиту Эльзы. Ладно, нечего. Публика, знавшая оперу наизусть, была посвящена в тайну и знала, что никакой смельчак не выйдет на защиту Эльзы. Тогда выступили, под звуки зловещей музыки, женщины в вуалях, чтобы увести ее на казнь. Но все это были лишь шутки; Эльза находилась в полной безопасности. Но когда храбрые брабантские воины заволновались на сцене, завидя вдали таинственного лебедя и лодку, и в свите короля произошло полное смятение, публика тоже невольно зашумела и заерзала на стульях, кашляя, вздыхая и вертясь, чтобы приготовиться к молчанию. Какой интересный момент! На сцене должен был появиться знаменитый тенор Франкетти, великий артист, про которого шла молва, что он женился на испанке Лопес, ища противовес своему отцветающему таланту в юности и чудном голосе жены. Кроме того, это был великий маэстро, который умел преодолевать трудности с помощью искусства.
И вот он появился на сцене, стоя в маленьком челне, опершись на длинный меч, держа в руках щит и сверкая стальною чешуею на груди. Гордая, вызывающая фигура этого рослого красавца, которого вся Европа носила на руках, приближалась, гордо выпрямившись во весь рост и сияя с ног до головы, точно серебряная рыба.
В театре наступила глубокая тишина, точно в церкви. Тенор глядел на лебедя, словно тот был единственным, достойным его внимания существом, и в мистической обстановке раздался тихий, нежный, еле слышный голос, точно долетавший откуда-то издали.
Благодарю тебя, о милый лебедь.
Весь театр вздрогнул неожиданно, как один человек, и публика вскочила на ноги. Какой-то резкий звук, точно разодралась старая декорация в глубине сцены, бешеный, жестокий, отчаянный свист потряс тишину так, что, казалось, задрожал свет в театральном зале.